Империя боли. Тайная история династии Саклер, успех которой обернулся трагедией для миллионов

Храм теперь представлял собой груду из 642 песчаниковых блоков[633]: египетское правительство приказало разобрать его по камушку, и теперь он дожидался переезда на новое место жительства. После того как Египет объявил о намерении преподнести это сооружение в дар Соединенным Штатам, Ховинг выразил твердую уверенность в том, что единственным приемлемым постоянным домом для храма будет музей «Метрополитен» в Нью-Йорке. Но, как выяснилось, его желал заполучить и Смитсоновский музей в Вашингтоне. Если Ховинг был типичным хватким дельцом, энергичным и пробивным, то С. Диллон Рипли, глава Смитсоновского музея, выбрал себе патрицианский образ человека «в своем праве». «Мы его не добивались[634], – заявил Рипли, а потом добавил, словно мимоходом: – Мы его хотели».

Однако «Метрополитен» и Смитсоновский музей были не единственными претендентами. Заявки подали одновременно двадцать городов[635]. Мемфис! Финикс! Филадельфия! Майами! Сенаторы США обращались в Госдепартамент. Общественные организации вступали в бой. А как же город Каир в штате Иллинойс?[636] Может ли быть лучший дом для египетского храма в Америке, чем крохотный городок на Среднем Западе под названием Каир? Состязание за этот грандиозный приз становилось все более напряженным и ожесточенным. Пресса метко окрестила его «дерби за Дендур»[637].

Будущее местонахождение храма рассматривалось как вопрос достаточно серьезного национального значения, чтобы оставить окончательное решение за таким весомым авторитетом, как бывший президент Соединенных Штатов Дуайт Эйзенхауэр. В помощь себе Эйзенхауэр назначил совет экспертов. Смитсоновский музей и «Метрополитен» быстро вырвались вперед из общей массы как два ведущих претендента. Но они предъявили два совершенно разных предложения относительно того, что делать с храмом. Смитсоновский музей полагал, что его следует разместить под открытым небом, в окружении природы, как и было на протяжении двух тысячелетий. Рипли объяснял, что предпочел бы видеть храм «в как можно более естественной среде»[638]. Но у Ховинга из «Метрополитена» были более масштабные идеи: он хотел построить целое новое крыло музея, в которое поместился бы храм. С его точки зрения, предложение Смитсоновского музея оставить храм на улице, да еще где – в Вашингтоне, ради всего святого! – было просто смехотворным. Пусть он выдерживал натиск египетских стихий все две тысячи лет, но морозные зимы и дождливые лета столицы Соединенных Штатов не оставили бы ему ни единого шанса. «У нас есть доказательства», зловеще предрекал один из руководителей «Метрополитена»[639], что, если храм разместить под открытым небом в округе Колумбия, он вскоре превратится «в кучу песка».

Этот аргумент оказался решающим, и в апреле 1967 года Эйзенхауэр объявил, что храм Дендур будет передан «Метрополитену». Томас Ховинг вышел из гонки победителем. «Право, я так рада, что теперь у вас есть этот храм!» – ворковала его подруга, бывшая первая леди Джеки Кеннеди, добавляя, что «Джон-Джон», ее сын, обожал бегать по египетским залам «Метрополитена». Ховинг планировал возвести новое крыло для храма на Восемьдесят Четвертой улице, рядом с Пятой авеню, «по чистой случайности» точно напротив квартиры Кеннеди. «Я сделаю храму подсветку[640], – обещал он, – так что у вас будет хороший вид на него из окна».

Но это было легче сказать, чем сделать. Амбициозный план Ховинга включал серьезное расширение и модернизацию музея. Должен был появиться целый ряд новых помещений: Рокфеллеровское крыло, в котором должна была размещаться коллекция Нельсона Рокфеллера, губернатора Нью-Йорка и внука миллиардера Джона Рокфеллера, и галерея Лемана, в которой предстояло разместить коллекцию Роберта Лемана, внука одного из основателей «Леман Бразерс», который теперь сам руководил этим банком. План заключался в том, чтобы поместить храм Дендур в собственное крыло с отражающим бассейном и огромной стеклянной стеной, чтобы его видели прохожие. Но поскольку Ховинг был намерен еще глубже продвинуть музейный комплекс в зеленые насаждения Центрального парка, бывший нью-йоркский комиссар по паркам встретил шквал сопротивления со стороны борцов за охрану природы[641]. Критики окрестили предложение Ховинга «изнасилованием Центрального парка». Были поданы судебные иски. Под стенами «Метрополитена» проводились скандальные манифестации.