Инкарнационный реализм Достоевского. В поисках Христа в Карамазовых

В Митином гимне сформулировано понимание страдания, имеющее принципиальное значение для инкарнационного реализма: страдание может быть принесено в жертву Богу от имени других, в соучастии со страданиями Христа (Кол. 1:24)[239]. Каким-то образом Митя услышал и воспринял заявление Зосимы о том, что каждый из нас несет ответственность «за всех». Он рассматривает Сибирь как место, самим Провидением предназначенное ему для того, чтобы пострадать за товарища по несчастью и реализовать на практике деятельную любовь. Он отвергает умаляющий честь и достоинство человека реализм Ракитина, сводящий его духовный экстаз к взаимодействию нервных клеток, к чисто биологическому процессу: «…не потому, что у меня душа и что я там какой-то образ и подобие» [Достоевский 1972–1990, 15: 28][240].

Однако Митя также доверяет свою тайну Алеше: Иван устраивает его побег. «Не просит, а велит» [Достоевский 1972–1990, 15: 35]. Как и в случае Великого инквизитора, авторитарные распоряжения Ивана должны были бы избавить его брата от бремени совести (и заглушить голос его собственной, поскольку он также унаследовал отцовские деньги). Однако Митина совесть не успокаивается. Он знает, что в случае побега сможет быть с Грушенькой, с той женщиной, благодаря которой он стал «новым человеком». Вместе с тем он боится, что побег обернется для него утратой «совести» [Достоевский 1972–1990, 15: 34].

Дилемма, вставшая перед Митей после судебного разбирательства, в ходе которого «мужички за себя постояли» [Достоевский 1972–1990, 15: 173] против «прелюбодея мысли» [Достоевский 1972–1990, 15: 167] Фетюковича, отражается в названии главы «На минутку ложь стала правдой». В этой предпоследней главе и перед Митей, и перед читателем встает проблема: следует ли Мите бежать с Грушенькой в Америку и тем самым избавить себя от 20-летней каторги в Сибири? Принимая во внимание этический посыл романа, в котором Зосима утверждает принцип личной ответственности и трудную практику деятельной любви, а Митя выражает желание последовать этому этосу, насколько оправданным было бы его решение совершить побег? Дмитрий — главное действующее лицо романа, и на протяжении всего повествования он жаждет стать другим человеком. Алеша пошел по стезе Зосимы и, став «в миру <…> иноком», служит исповедником для многих людей. Таким образом, при ответе на этот вопрос на кону оказывается ответ Достоевского как художника на утверждение Ивана о том, что человеку не дано испытывать христоподобную любовь [Достоевский 1972–1990, 14: 216].

Мнения читателей по поводу побега Дмитрия расходятся. (В моей «формальной» апологии я буду называть Дмитрия Федоровича полной формой его личного имени, в отличие от ласкового «Митя», которое я использовал в большей части этой книги.) Когда я спрашиваю студентов, как следует поступить Дмитрию, они часто делятся на две равные группы. Я учитываю это разделение и прошу их обсудить данный вопрос. Они занимают позиции, получившие более полное выражение в критических комментариях по этому поводу. Кстати, мы с Гэри Розеншильдом публично обсуждали этот вопрос, взяв на себя, если угодно, роли прокурора и адвоката Дмитрия. В монографии Розеншильда [Rosenshield 2005] приводятся убедительные аргументы, объясняющие, почему Дмитрий не может и не хочет бежать. Как должен поступить Дмитрий, учитывая богословскую проблематику романа? Принимая в расчет характер Дмитрия и положение, в котором он оказался, как бы он поступил — особенно если бы Достоевский продолжил повествование или написал роман-продолжение? Кэрол Флэт (Аполлонио) поддерживает Розеншильда, отрицая любой план побега. Учитывая центральное место образа Христа в романе, Флэт утверждает: «Невозможно представить, что Дмитрий может поддаться давлению и бежать в Америку; вместо этого он должен отправиться в сибирскую ссылку, спуститься под землю (по аналогии с временем, проведенным Христом во гробе, или, возможно, со всей его жизнью, проведенной „внизу“, здесь, на земле)». Если Дмитрий отвергает эту христологическую модель, то Алеша, поддержав решение Дмитрия о побеге, «становится искусителем» [Flath 1999: 595]. На самом деле, когда Алеша отстаивает план побега, Дмитрий говорит, что он Алешу «иезуитом поймал» [Достоевский 1972–1990, 15: 186], и это, как представляется, связывает Алешу со Смердяковым и Фетюковичем, главными искусителями-казуистами — и лжецами — в романе.