Инкарнационный реализм Достоевского. В поисках Христа в Карамазовых

…изучение случаев было призвано <…> облегчить приложение общих норм, таких как деcять заповедей, к различным обстоятельствам в соответствии с последовательными принципами. <…> …основное назначение казуистики было продиктовано желанием, спустившись с высоких небес абстракции в более низменную человеческую реальность «времени, места и обстоятельств», прояснить сложные вопросы морали, разобраться с кажущимися противоречивыми представлениями, претендующими на статус нравственных абсолютов [O’Malley 1993: 144] (курсив мой. — П. К.).

Данная О’Мэлли характеристика казуистики предполагает инкарнационную модель нисхождения, аналогию превращения Слова в плоть. Христологическая модель, подчеркиваемая Флэт, фактически оказывается лучшим оправданием решения Дмитрия совершить побег. Его решение бежать представляет собой иллюстрацию инкарнационного реализма.

По словам Зосимы, труд деятельной любви характеризуется медленными, кропотливыми усилиями, вниманием к конкретным людям и острым чувством милости Божьей и пределов собственных возможностей. В противоположность этому, любовь мечтательная характеризуется представлением о едином, величественном подвиге мученичества, совершенном во имя абстрактного «человечества», «подвиге скором, быстро удовлетворимом и чтобы все на него глядели» [Достоевский 1972–1990, 14: 54]. Когда в результате казуистической помощи, оказанной Алешей, Дмитрий решает ехать в Америку с Грушенькой, он выбирает крест агапической, деятельной любви и объединяет ее со своей эротической любовью к Грушеньке. Он отказывается от мученического креста, который, скорее всего, обернулся бы для него саморазрушительной «любовью мечтательной».

Мы с Гэри Розеншильдом достигли трех важнейших точек соприкосновения. Во-первых, Дмитрий должен взять на себя ответственность за свои действия. Если Дмитрий не убил Федора, то желал его смерти и жестоко избил своих отцов, биологического и вырастившего его. Он публично опозорил отца Илюши (и тем самым оказался косвенным виновником болезни и смерти ребенка), причинил боль Катерине и предал ее. Во-вторых, в восприятии Достоевского само страдание может быть понято как разновидность ответственности, обладающая искупительным потенциалом не только для себя, но и для других — я бы добавил, особенно в свете повторяющейся в романе фразы «за всех» и православного акцента на синергии, обращенного к человеку призыва быть «напарником» Христа [Ware 2015: 215]. Католики и православные разделяют понимание того, что подлинные человеческие страдания могут рассматриваться как сораспятость крестным мукам Христа. В-третьих, как следует из этого пункта и как пишет Розеншильд, утверждающийся в романе наряду с чудом и авторитетом «мистицизм» — или то, что я, вслед за Зосимой, назвал бы «тайной» [Достоевский 1972–1990, 14: 265], — есть «тайна бытия человеческого не в том, чтобы только жить, а в том, для чего жить» [Достоевский 1972–1990, 14: 232].

Это основанное на Воплощении ощущение тайны, скрывающейся в сердце реальности, проявляется как минимум тремя основными способами. Во-первых, признание того, что «все есть благодать», вдохновляет дальнейшее катафатическое (в противоположность апофатическому) понимание того, что самые ничтожные вещи — луковичка, подушка, фунт орехов, поминальные блины — могут нести в себе благодать и выступать в качестве аналогов божественной любви. Во-вторых, вера воспитывается иронией неожиданности: удивительными событиями, когда тело святого преждевременно разлагается, а предполагаемый грешник спасает бунтующую душу из бездны. В-третьих, учитывая утверждение Зосимы, что «всё как океан» [Достоевский 1972–1990, 14: 290], такое всеобъемлющее, мистическое чувство подразумевает, что мы живем, движемся и существуем в сокровенной области тринитарной любви. Ответственность — это наша реальность: каждый ответственен перед всеми и за всех. Таковы постулаты инкарнационного реализма.

Однако, несмотря на эти точки соприкосновения, мы с Розеншильдом расходимся по крайней мере по трем важнейшим пунктам: в оценке роли казуистической речи; в понимании отношения между верой и разумом; по вопросу о необходимости Грушеньки для Дмитрия. Опираясь на то, как в романе представлен инкарнационный реализм, я буду защищать и оправдывать решение Мити бежать в Америку. Надеюсь, моя казуистическая защита будет более убедительной и, что еще важнее, более отражающей реальность Дмитрия, чем защита, предложенная ему в романе Фетюковичем!