Инкарнационный реализм Достоевского. В поисках Христа в Карамазовых

Розеншильд пишет: «В сущности, слова Алеши [в пользу побега] представляют собой парафраз сказанного дьяволом (Фетюковичем) по поводу духовного возрождения» [Rosenshield 2005: 211]. На самом деле, казуистика этих двух персонажей работает совершенно по-разному. Слова Фетюковича — свидетельствующие о его невнимательном отношении к Дмитрию и манипулировании Писанием — порочны и искажают мысли. Во-первых, Фетюкович ошибается в оценке Дмитрия. В непосредственной реакции Мити на вердикт присяжных нет обиды или ненависти [Достоевский 1972–1990, 15: 173]. Напротив, его состояние под конец суда описывается так:

Он был страшно утомлен и телесно, и духовно. Вид независимости и силы, с которым он появился утром в залу, почти исчез. Он как будто что-то пережил в этот день на всю жизнь, научившее и вразумившее его чему-то очень важному, чего он прежде не понимал. Голос его ослабел, он уже не кричал, как давеча. В словах его послышалось что-то новое, смирившееся, побежденное и приникшее [Достоевский 1972–1990, 15: 175].

После оглашения приговора он со слезами заявляет, что все члены суда — его «братья, други» [Достоевский 1972–1990, 15: 178], как будто бы понимая, что вынесенный ему приговор — часть того «грома» [Достоевский 1972–1990, 15: 30], который ему нужно вытерпеть, чтобы стать «новым человеком» [Достоевский 1972–1990, 15: 30]. Во-вторых, Фетюкович проявляет полнейшее невнимание к тому, о чем говорится в Священном Писании[242]. Приведу только три примера. Утверждая, что Федор на самом деле не был отцом Дмитрия, ввиду чего его убийство нельзя назвать отцеубийством, Фетюкович отрицает непреложный факт отцовства и, косвенно, катафатическое имя Бога, которое называет Христос, когда учит людей молиться «Отцу нашему» («Отче наш»). Во-вторых, в Евангелии от Иоанна Иисус, «собираясь на крест свой», не называет Себя «пастырем добрым» [Достоевский 1972–1990, 15: 169]. В-третьих, когда в Евангелии от Луки Христос говорит: «…какою мерою мерите, такою же отмерится и вам» (Лк. 6:38), то есть вторая мера — это прерогатива Бога, а не людей. Толкуя эту фразу как совет отвечать насилием на насилие, Фетюкович выступает сторонником демонического бунта. Розеншильд утверждает, что без искупительной жертвы Дмитрия, отправившегося в Сибирь, сам по себе суд не имел бы особого смысла. На самом деле завершение судебного процесса демонстрирует проницательность народа, отвергающего «прелюбодея мысли» [Достоевский 1972–1990, 15: 167] Фетюковича с его деструктивной казуистикой. Суд присяжных — несовершенный, но необходимый инструмент правосудия[243].