Инкарнационный реализм Достоевского. В поисках Христа в Карамазовых

Однако в разговоре с Дмитрием Алеша настаивает, что должен ему «всю правду сказать» [Достоевский 1972–1990, 15: 185], — и, защищая решение брата, действительно говорит ему правду. Любопытно, что, для того чтобы добраться до правды, Алеша прибегает к казуистике, характерной для иезуитов. Как и другие используемые в романе технологии (исповедь [Достоевский 1972–1990, 14: 26–27], психология [Достоевский 1972–1990, 15: 155–156]), казуистика представляет собой «обоюдоострую» «палку о двух концах». Используемая Смердяковым и Фетюковичем, казуистика принимает форму софистики и в первую очередь направлена на то, чтобы доставлять удовольствие публике и отрицать подлинную вину. Как объясняют Альберт Р. Йонсен и Стивен Тулмин в своем всестороннем исследовании данной практики, классическая казуистика пришла в упадок и справедливо стала объектом насмешек, когда при решении сложных проблем начала прибегать к барочной витиеватости и — в руководствах для исповедников — однозначности решений. Казуистика перестала уделять должное внимание как общим принципам, так и частностям [Jonsen, Toulmin 1989: 155–157]. Однако казуистика, к которой прибегают Алеша и Зосима, возвращается к своей классической форме, поскольку она используется для утверждения личной ответственности, а также способствует искуплению грехов, справедливости и милосердию. В своих лучших проявлениях казуистика занимается сложными обстоятельствами конкретных людей. Одним словом, она должна опираться на добродетель благоразумия и влечь за собой «восприимчивость человеческого духа, наполненного содержанием благодаря открытию реальности, как естественной, так и сверхъестественной» [Pieper 1966: 9]. Алеша поддерживает реализм Дмитрия, понимание им того, что при принятии решения он должен соблюдать чувство меры и учитывать свою готовность выполнить его: Митя виноват во многом, но он невиновен в убийстве отца. 20 лет в Сибири, без Грушеньки, стали бы для него непропорциональным вине наказанием, а учитывая его импульсивный характер, и непосильным бременем. В зарождающемся желании нести свой крест он не готов к столь тяжкому бремени. В последнем наставлении Зосима поучает: «Знай меру, знай сроки, научись сему» [Достоевский 1972–1990, 14: 292]. «Анализируя» случай Дмитрия, Алеша проявляет знание времени и сроков. В самом деле, в сложных обстоятельствах лежащее в основе романа христианское представление об ответственности и деятельной любви требует проницательности и благоразумии. Ответственность требует использования казуистики в ее классической форме.

Но как же мог одобрить казуистику Достоевский, которого называли «величайшим врагом Общества Иисуса со времен Паскаля»[241]? Ответ можно найти в его уважении к прозаическим деталям и вере в то, что в сложных обстоятельствах люди доказывают свою свободу. Каждый случай имеет свое особое «лицо», все люди разные. Как отмечает Гэри Сол Морсон, когда в «Дневнике писателя» Достоевский выступает в поддержку подсудимых, как, например, в деле Екатерины Корниловой, которая, будучи беременной, «выбросила свою шестилетнюю падчерицу <…> из окошка, из четвертого этажа» [Достоевский 1972–1990, 25: 119], «в своих рассуждениях он прибегает к казуистике. Подлинное этическое мышление всегда движется по восходящей, а не по нисходящей. Он исходит из особенностей каждого случая, а не из системы норм, в которую можно было бы вписать данный случай» [Morson 1994a: 100]. Джеймс П. Скэнлан справедливо уточняет точку зрения Морсона: Достоевский обращал внимание на частности, однако «этическое мышление основывается на абсолютном нравственном законе — христианском законе любви, — носящем исключительно универсальный характер, и подчиняется ему» [Scanlan 2002: 103].

На самом деле, в классической казуистике общее объединяется с частным (что является еще одной формой воплощения «и/и»). Как показали Йонсен и Тулмин, казуистика всегда связывает утверждение универсалий с вниманием к обстоятельствам. Казуистика достигла своего апогея благодаря иезуитам, а «главным казуистом среди иезуитов был Хуан Асор^{15} (1535–1603)» [Jonsen, Toulmin 1989: 153], который в подходе к проблемам высокой морали опирался на похвальную методологию: «Общий принцип [всегда основанный на абсолютном нравственном законе десяти заповедей] сначала демонстрируется в очевидном случае и только потом в других случаях, в которых обстоятельства делают его применение все менее очевидным» [Jonsen, Toulmin 1989: 155]. Как отмечает Уильям О’Мэлли, ранние иезуиты, такие как Асор, признавали, что «обстоятельства различаются от случая к случаю», однако