Инкарнационный реализм Достоевского. В поисках Христа в Карамазовых

Митя хочет сделать что-то, чтобы облегчить страдания бедных, беззащитных и слабых. Иван никогда не приходил к такому решению и никогда не предпринимал подобных действий — возможно, до тех пор, пока не принял участия в судьбе крестьянина, которого чуть не убил, и на следующий день не появился в суде, чтобы дать свидетельские показания по делу Мити. Разумеется, настойчивость Мити в стремлении к «скорому подвигу» [Достоевский 1972–1990, 14: 27, 51] — «сейчас же» — предполагает любовь мечтательную. Он арестован по подозрению в совершении убийства, и его возможности помогать ограниченны. Однако это важное начало. Митя просыпается от звуков «милых, проникновенных чувством слов» [Достоевский 1972–1990, 14: 457] Грушеньки о том, что она всю жизнь будет ему верна, и обнаруживает, что кто-то подложил ему под голову подушку — это еще один небольшой знак любви, еще одна поданная ему луковка. В восторге он рассматривает его как «Бог знает какое благодеяние» [Достоевский 1972–1990, 14: 457]. И он прав: инкарнационный реализм предполагает эффективность даже самого малого поступка, каждого посеянного «малого даже зерна» [Достоевский 1972–1990, 14: 120], и Митю переполняет «какое-то восторженное, благодарное чувство» [Достоевский 1972–1990, 14: 457]. В его радостном восклицании слышится благодарность всем [Достоевский 1972–1990, 14: 457], и несколько минут спустя он «с каким-то неудержимым чувством» «принимает казнь» [Достоевский 1972–1990, 14: 458].

Своим признанием и последующим обращением к окружающим — «Груше» и всем «людям» — с просьбой простить его Митя «протягивает <…> свою руку» всем [Достоевский 1972–1990, 14: 458]. Этими словами он создает небольшое сообщество, хотя результат и несовершенен. В ответ на протянутую Митей руку Николай Парфенович «припрятал свои руки назад» [Достоевский 1972–1990, 14: 458]. Однако другие в ответ тоже просят прощения: «„Прощайте, божьи люди!“ — крикнул им вдруг с телеги Митя. — И нас прости, — раздались два-три голоса» [Достоевский 1972–1990, 14: 460]; когда Митю увозят, Калганов подбегает к телеге, чтобы пожать ему руку и попрощаться [Достоевский 1972–1990, 14: 460][234]. А Грушеньке после их «проникновенного» диалога принадлежат два выраженно «перформативных высказывания», адресованных Мите[235]. В момент его пробуждения она клянется: «…я теперь тебя не оставлю, на всю жизнь с тобой иду», — и ее обещание наполняет его страстной тягой к жизни и свету [Достоевский 1972–1990, 14: 457]. Перед тем как его увозят, она повторяет свою клятву: «…пойду с тобой навек» [Достоевский 1972–1990, 14: 460]. Ее слова рождают в Мите способность просить прощения у нее и у всех[236]. Естественно, звучат и контрапунктирующие голоса: Маврикий Маврикиевич обращается к Мите «слишком уже сурово» [Достоевский 1972–1990, 14: 460]; сам Митя кричит на Трифона Борисыча «со злости, против воли» [Достоевский 1972–1990, 14: 461]. Однако слова в конце книги девятой вторят «радости» [Достоевский 1972–1990, 14: 458] нового человека. Мите потребуются «работа и выдержка» [Достоевский 1972–1990, 14: 54], чтобы сохранить голос, который он обрел в Мокром под конец своего мучительного нисхождения и восхождения[237].

Как Митя воспринимает ответственность

В своей публичной исповеди в Мокром Митя формулирует свое новообретенное понимание личной ответственности и страдания, являющихся важнейшими темами романа. В своем неподражаемом стиле Митя утверждает собственную личную ответственность «за всех»: «…все мы жестоки, все мы изверги, все плакать заставляем людей, матерей и грудных детей, но из всех <…> я самый подлый гад!» [Достоевский 1972–1990, 14: 458]. И он признает, что в прошлом совершал дурные поступки: «Каждый день моей жизни я, бия себя в грудь, обещал исправиться и каждый день творил всё те же пакости» [Достоевский 1972–1990, 14: 458]. Его слова служат косвенным ответом на бунт Ивана, спровоцированный человеческими страданиями. Да, люди и в самом деле «творят пакости» и обрекают невинных детей на страдания. Однако Иван видит в них только несправедливость и с горечью восстает против нее; Митя же понимает, что страдание может стать катализатором развития человека как личности. Как однажды заметил Леон Блуа, «в нашем сердце есть уголки, еще не существующие, и чтобы они возникли, в них должно проникнуть страдание»[238]. Страдание может избавить человека от вечной безответственности. Оно может очистить, искупить и помочь человеку поступать ответственно. Как говорит Митя: