Инкарнационный реализм Достоевского. В поисках Христа в Карамазовых

Как подчеркивалось на протяжении всей этой работы, я полагаю, что «иррациональный» аспект веры Достоевского был преувеличен, и считаю убедительным подход Джеймса Скэнлана, показавшего, что «позиция Достоевского по поводу веры и разума в вопросах религиозных убеждений в некотором роде похожа на позицию Римско-католической церкви, которую он так презирал» [Scanlan 2002: 56]. Еще в 1854 году Достоевский торжественно заявлял, что нет «ничего <…> разумнее <…> Христа» [Достоевский 1972–1990, 28, I: 176]. В основе картины мира у Достоевского лежит таинство Воплощения, Слова, ставшего плотью. При этом его персонажи, демонстрирующие образец веры, реалистичны и разумны. Как исповедник Зосима еще в молодые годы настаивал на том, чтобы его таинственный посетитель признался в своем преступлении и ответил за него по закону. Как старец он является сторонником монашеской молитвы, дисциплины и таинств — при всем уважении к Сергею Гаккелю — общинной жизни церкви [Достоевский 1972–1990, 14: 148–149]. Он отвергает галлюцинаторные эксцессы Ферапонта. В своем отношении к другим людям, независимо от того, принадлежат они к высшему или низшему сословию, он служит примером умеренности, которой советует придерживаться: «Знай меру, знай сроки, научись сему» [Достоевский 1972–1990, 14: 292]. И Зосима допускает возможность того, что человек может сделаться «ответчиком за весь грех людской» [Достоевский 1972–1990, 14: 290], даже если он — судья или присяжный. Алеша наследует этот ответственный — и разумный — подход. Как он говорит Мите, преступление и наказание — вещи соизмеримые: «Если б ты убил отца, я бы сожалел, что ты отвергаешь свой крест. Но ты невинен, и такого креста слишком для тебя много» [Достоевский 1972–1990, 15: 185].

Наконец, в-третьих, Розеншильд приводит две основные причины, по которым Достоевский никогда не мог представить себе отъезд Дмитрия в Америку. Во-первых, как пишет Розеншильд,

Дмитрий олицетворяет собой русскую землю; он не может спастись, орошая слезами почву Америки, квинтэссенцию материалистического индивидуализма. В «Преступлении и наказании» уехать в Америку, как ясно заявляет Свидригайлов, означает совершить самоубийство [Rosenshield 2005: 211].

Во-вторых, сюжет о муже, уезжающем от жены в Америку и возвращающемся в Россию инкогнито, заимствован из романа Чернышевского «Что делать?», который Достоевский спародировал и в более ранних сочинениях, и здесь, чтобы подчеркнуть «откровенную нелепость» [Rosenshield 2005: 211] «гипотетического побега Дмитрия в Америку» [Rosenshield 2005: 212]. Конечно, план несколько комичен, особенно в том виде, в котором его описывает Дмитрий: «…в тот край, к последним могиканам. Ну и тотчас за грамматику, я и Груша. <…> …аглицкому языку научимся как самые что ни на есть англичане» [Достоевский 1972–1990, 15: 186]. Впрочем, это соответствует множеству других примеров мягкой комической иронии в романе и его основному, радостному тону[244]. Алеша просто слушает и отвечает тактичным, молчаливым одобрением, «не желая ему [брату] противоречить» [Достоевский 1972–1990, 15: 187]. Однако перед этим, в решающий момент, Алеша говорил решительно и говорил как раз то, что требовалось. Они беседовали об Иване, но разговор неожиданно переключился на Грушеньку:

Наступило молчание. Митю мучило что-то очень важное.

— Алеша, я Грушу люблю ужасно, — дрожащим, полным слез голосом вдруг проговорил он.

— Ее к тебе туда не пустят, — тотчас подхватил Алеша [Достоевский 1972–1990, 15: 185].