Инкарнационный реализм Достоевского. В поисках Христа в Карамазовых

Скажут, может быть, что Алеша был туп, неразвит, не кончил курса и проч. Что он не кончил курса, это была правда, но сказать, что он был туп или глуп, было бы большою несправедливостью. Просто повторю, что сказал уже выше: вступил он на эту дорогу потому только, что в то время она одна поразила его и представила ему разом весь идеал исхода рвавшейся из мрака к свету души его. Прибавьте, что он был юноша отчасти уже нашего последнего времени, то есть честный по природе своей, требующий правды, ищущий ее и верующий в нее, а уверовав, требующий немедленного участия в ней всею силой души своей, требующий скорого подвига, с непременным желанием хотя бы всем пожертвовать для этого подвига, даже жизнью. Хотя, к несчастию, не понимают эти юноши, что жертва жизнию есть, может быть, самая легчайшая изо всех жертв во множестве таких случаев и что пожертвовать, например, из своей кипучей юностью жизни пять-шесть лет на трудное, тяжелое учение, на науку, хотя бы для того только, чтобы удесятерить в себе силы для служения той же правде и тому же подвигу, который излюбил и который предложил себе совершить, — такая жертва сплошь да рядом для многих из них почти совсем не по силам. Алеша избрал лишь противоположную всем дорогу, но с тою же жаждой скорого подвига [Достоевский 1972–1990, 14: 25].

Рассказчик подчеркивает, что монастырь служит для Алеши «убежищем от действительности»: если он «ударился на монастырскую дорогу, то потому только, что в то время она <…> представила ему, так сказать, идеал исхода рвавшейся из мрака мирской злобы к свету любви души его» [Достоевский 1972–1990, 14: 17]. Однако «мирская злоба» проникает и в монастырские пределы, в чем Алеша убедится на примерах разрушительного визита его родственников, показного и исполненного зависти аскетизма отца Ферапонта, действий «угрюмых» [Достоевский 1972–1990, 14: 152] и непоследовательных монахов, а также собственного бунта после того, как его любимый старец подвергся посмертному бесчестию. Алеша еще не готов к медленному, тяжкому труду, которого требует деятельная любовь. Он жаждет «немедленного участия» и «скорого подвига» [Достоевский 1972–1990, 14: 24][179]. Не замечает он и того, что святость проявляется и в других, кроме Зосимы. Старец «стоит пред ним единицей» [Достоевский 1972–1990, 14: 29], и он отождествляет святость исключительно с ним и, возможно, с некоторой долей субъективизма, радуется этому: «…он <…> верил в духовную силу своего учителя, и слава его была как бы собственным его торжеством» [Достоевский 1972–1990, 14: 29].

К концу трех долгих дней Алеша переживет собственный триумф, постепенно приступая к исполнению своего «великого послушания» [Достоевский 1972–1990, 14: 71] в качестве «в миру <…> инока» [Достоевский 1972–1990, 14: 259], на которое его благословил Зосима. Он учится лучше оказывать помощь другим, страдающим от бремени свободы и надрыва, на который обрекли себя по собственной воле. Он проявляет готовность упорно преодолевать накапливающиеся, часто неожиданные трудности повседневной жизни и боль, вызванную собственными ошибками.

Первый день Алеши: гнетущая атмосфера в миру