Инкарнационный реализм Достоевского. В поисках Христа в Карамазовых

Бремя, которое он несет, разъедает способности Алеши, в частности его умение держать слово. Возвращаясь в монастырь, он обещает себе, что на следующий день увидится с Митей: «…да завтра же непременно увижу и разыщу его, нарочно разыщу…» [Достоевский 1972–1990, 14: 144]. На завтра у него уже есть другие обязательства: он обещал отцу, что утром навестит его, а также не прямо, но согласился встретиться с Иваном и Катериной. Однако, войдя в келью отца Зосимы, он жаждет в ней остаться: «Зачем, зачем он выходил, зачем тот послал его „в мир“? Здесь тишина, здесь святыня, а там — смущенье, там мрак, в котором сразу потеряешься и заблудишься…» [Достоевский 1972–1990, 14: 144]. Отец Паисий, в котором Алеша пока еще не признал второго наставника, напоминает Алеше, что ему придется трудиться именно среди «смущенья» и «мрака». Паисий напоминает, какое послушание назначил Алеше Зосима: «На то я и благословил его; там его место, а пока не здесь» [Достоевский 1972–1990, 14: 145]. В конце первого тяжелого дня Алеша отказывается от этого послушания. Он жаждет остаться рядом с Зосимой:

Отец Паисий вышел. Что старец отходил, в том не было сомнения для Алеши, хотя мог прожить еще и день и два. Алеша твердо и горячо решил, что, несмотря на обещание, данное им, видеться с отцом, Хохлаковыми, братом и Катериной Ивановной, — завтра он не выйдет из монастыря совсем и останется при старце своем до самой кончины его. Сердце его загорелось любовью, и он горько упрекнул себя, что мог на мгновение там, в городе, даже забыть о том, кого оставил в монастыре на одре смерти и кого чтил выше всех на свете [Достоевский 1972–1990, 14: 145–146].

Когда Зосима заметил, как Алеша краснел в ответ на заигрывания Лизы, интуиция подсказала ему, что Алеша должен «ожениться», о чем он ему и сказал [Достоевский 1972–1990, 14: 71]. По вполне понятным причинам именно письмо Лизы внезапно призывает его вернуться к своему служению в качестве «в миру <…> инока». Перед тем как заснуть, он читает ее признание в любви и просьбу навестить ее на следующий день. Ее голос напоминает ему об ответственности перед ней и другими людьми за пределами монастыря. Чтение этого письма возрождает его способность смеяться «тихо и <…> счастливо». Возбуждение его улеглось, и перед сном он возобновляет свое послушание, творя молитву за всех «несчастных и бурных». Он вспоминает о своих обязательствах перед людьми и просит Бога спасти их и ниспослать им «радость» [Достоевский 1972–1990, 14: 147].

Второй день Алеши: перед лицом надрыва

«Рано утром, еще до света» [Достоевский 1972–1990, 14: 148], еще не до конца очнувшись после сна, в котором ему приснилась сцена, разыгравшаяся накануне в доме Катерины, Алеша, «вероятно отвечая своему сновидению», произнес слово, вынесенное в название четвертой книги романа: «Надрыв, надрыв!» [Достоевский 1972–1990, 14: 170]. Надрывом отмечены все встречи, которые ждут Алешу в течение грядущего дня, второго дня его пребывания в миру в качестве инока. Первый день потребовал от него «работы и выдержки» [Достоевский 1972–1990, 14: 54]. Потребует их и второй, поскольку ему снова предстоит вмешиваться и пытаться разорвать те деструктивные круги, которыми ходят другие. Впрочем — по крайней мере в двух случаях, Катерины и капитана Снегирева, — вмешательство Алеши скорее усиливает деструктивные эмоции, чем подавляет их. В результате Алеша остро ощущает свою несостоятельность, но не сдается. К концу дня он снова спешит в монастырь. Однако тяжелый опыт углубил его способность проявлять рассудительность. Об этом свидетельствуют его разговоры в конце дня — «сговор» с Лизой и ответ на «бунт» Ивана в «Столичном городе».

Пробудившись от тревожного сна, Алеша предпочитает остаться со своим возлюбленным старцем. Однако Зосима настаивает, что Алеша должен снова начать служение в миру. Стоя рядом со старцем, Алеша слышит — возможно, впервые — ключевой призыв Зосимы к ответственности: «…каждый единый из нас виновен за всех и за вся на земле несомненно, не только по общей мировой вине, а единолично каждый за всех людей и за всякого человека на сей земле» [Достоевский 1972–1990, 14: 149]. «Привязавшись» к Зосиме [Достоевский 1972–1990, 14: 18], Алеша хочет укрыться от мира в монастыре. Зосима понимает это и, обладая подлинным авторитетом, восстанавливает свободу Алеши, его способность давать обещания и выполнять их: