Инкарнационный реализм Достоевского. В поисках Христа в Карамазовых

Чтобы заполучить вожделенную женщину, охваченный яростью Федор готов уничтожить собственного сына, ставшего его соперником. Но его действия разрушительны и для него самого. В спектакле, устроенном им в монастыре, он намеренно играл роль шута, чтобы насолить и зрителям, и самому себе[183]. Его яростное миметическое соперничество[184] с Дмитрием также подразумевает исполнение ложной роли. Из-за лжи и гнева его сердце ожесточается даже по отношению к Алеше, единственному человеку, который придает ему то «возлюбление самого себя», избавиться от которого он может позволить себе менее всего: «„Ступай и ты, нечего тебе у меня делать сегодня“, — резко отрезал он» [Достоевский 1972–1990, 14: 160]. Как и каждому, с кем он сталкивается в течение дня, Алеша отвечает ему с любовью: «Алеша подошел проститься и поцеловал его в плечо» [Достоевский 1972–1990, 14: 160]. Молчаливый поцелуй Алеши на мгновение возвращает этому озлобленному человеку способность любить. Его незаслуженный ласковый жест застает Федора врасплох. По многолетней привычке он быстро приписывает этому добровольному порыву корыстный мотив: «Ты чего это?» [Достоевский 1972–1990, 14: 160]. Этот момент показателен: слишком многое в романе возвращает читателя к этому основному вопросу: как я реагирую на то, что дается мне как добровольный дар? Приму ли я его со смирением и благодарностью или же продемонстрирую свой защитный эготизм, отказавшись от него?[185] Томимый дурным предчувствием, отец просит Алешу зайти к нему на следующий день. Однако поцелуй Алеши будет последней благодатью в жизни Федора. Позже, в тот же вечер, Алеша поцелует Ивана, подражая кенотическому Христу, изображенному Иваном в поэме о Великом инквизиторе.

Особенно христоподобна ненасильственная реакция Алеши на маленького Илюшу в следующем эпизоде. Он защищается от камней, брошенных в него мальчиком, но отказывается отвечать насилием. Поначалу его кенотический образ смягчает буйство Илюши: «Алеша остановился пред ним в двух шагах, вопросительно смотря на него. Мальчик, догадавшись тотчас по глазам Алеши, что тот его бить не хочет, тоже спустил куражу и сам даже заговорил» [Достоевский 1972–1990, 14: 162–163]. Илюша очень хочет поговорить с Алешей. Ему не с кем поделиться своими переживаниями по поводу публичного позора отца. Он чувствует, что Алеша его выслушает, и начинает разговор. Но так как Илюша видит в Алеше только «Карамазова», брата того человека, который опозорил его отца, праведная гордость мальчика приобретает извращенный характер: благодаря оглядке он замечает, что Алеша ему сочувствует, однако воинственно настаивает на том, чтобы Алеша воспринимал его иначе — как самостоятельного защитника семейной чести. Когда Алеша с состраданием замечает, что Илюше должно быть больно от камней, брошенных другими мальчиками, тот переключает восприятие его Алешей с уязвимости на победу: «А я Смурову в голову попал!» [Достоевский 1972–1990, 14: 163]. Он требует, чтобы Алеша оценил его храбрость, и рассматривает насилие как единственный способ достижения желаемого результата. Он умышленно подстрекает Алешу к агрессии.

Маленький Илюша разрывается между болезненным желанием быть любимым и стремлением казаться самодостаточным. Однако слова и поступки мальчика убеждают нас в проницательности Зосимы, утверждавшего, что «за людьми сплошь надо как за детьми ходить» [Достоевский 1972–1990, 14: 197]. Детское неповиновение Илюши роднит его с Иваном и Великим инквизитором. Его раздраженный возглас: «Не приставайте!» [Достоевский 1972–1990, 14: 163] — перекликается с неискренним, надрывным вызовом, брошенным Инквизитором Христу: «И что ты молча и проникновенно глядишь на меня кроткими глазами своими? Рассердись, я не хочу любви твоей, потому что сам не люблю тебя» [Достоевский 1972–1990, 14: 234]. Он предвосхищает клятву Ивана «разорвать навсегда» с Алешей [Достоевский 1972–1990, 15: 40–41]. Илюша отвергает человека, которого считает самым любящим и в котором больше всего нуждается. Когда Алеша спокойно отступил, Илюша принялся насмехаться над ним: «Монах в гарнитуровых штанах!» — и «с остервенением опять пустил в Алешу камнем и уже прямо в лицо». Когда же Алеша не отреагировал на это, «злой мальчишка, <…> схватив обеими руками его левую руку, больно укусил ему средний ее палец» [Достоевский 1972–1990, 14: 163].