Инкарнационный реализм Достоевского. В поисках Христа в Карамазовых

— Ждут ли тебя твои, сынок?

Алеша замялся.

— Не имеют ли нужды в тебе? Обещал ли кому вчера на сегодня быти?

— Обещался… отцу… братьям… другим тоже…

— Видишь. Непременно иди. Не печалься. Знай, что не умру без того, чтобы не сказать при тебе последнее мое на земле слово. Тебе скажу это слово, сынок, тебе и завещаю его. Тебе, сынок милый, ибо любишь меня. А теперь пока иди к тем, кому обещал.

Алеша немедленно покорился, хотя и тяжело ему было уходить [Достоевский 1972–1990, 14: 155].

Их общение наводит на мысль о парадоксальности отношений власти и свободы. Ранее рассказчик отметил авторитет, присущий статусу старца:

Старец — это берущий вашу душу, вашу волю в свою душу и в свою волю. Избрав старца, вы от своей воли отрешаетесь и отдаете ее ему в полное послушание, с полным самоотрешением. Этот искус, эту страшную школу жизни обрекающий себя принимает добровольно в надежде после долгого искуса победить себя, овладеть собою до того, чтобы мог наконец достичь, чрез послушание всей жизни, уже совершенной свободы, то есть свободы от самого себя, избегнуть участи тех, которые всю жизнь прожили, а себя в себе не нашли [Достоевский 1972–1990, 14: 26] (курсив мой. — П. К.).

Авторитет Зосимы рождается из его внимательности к реальности «истинного я» Алеши, его глубокого желания служить другим. Кенотический авторитет духовного отца воспитывает стойкость — способность Алеши упорно преодолевать неудачи и временные пределы. В этом процессе Алеша «возрастал и укреплялся духом» (см. Лк. 2:40).

Второй день Алеши «в миру» начинается с посещения им своего биологического отца. Алеша спрашивает, как тот себя чувствует после нанесенных ему накануне побоев [Достоевский 1972–1990, 14: 156], благоразумно предлагает ему прилечь и перестать пить коньяк [Достоевский 1972–1990, 14: 159]. Внимательность Алеши контрастирует с раздражительной сосредоточенностью на себе его отца, которую выдает то, как тревожно и озабоченно Федор смотрит на себя в зеркало [Достоевский 1972–1990, 14: 157]. Федор спросил о состоянии Зосимы, но ответа «даже и не расслышал, да и вопрос свой тотчас забыл» [Достоевский 1972–1990, 14: 157]. Как обычно, присутствие любящего Алеши остужает мстительный пыл Федора: «С тобой только одним бывали у меня добренькие минутки» [Достоевский 1972–1990, 14: 158]; «Я тебя и без коньяку люблю» [Достоевский 1972–1990, 14: 159]. Но когда Алеша рассказывает ему о просьбе брата о трех тысячах рублей, Федор реагирует так же, как Иван при упоминании Мити:

— …мне денежки мои нужны самому <…>. Я его и без того, как таракана, придавлю. <…> А Грушеньку все-таки не получит-с, не получит-с… В грязь обращу!

Он снова рассвирепел с последних слов [Достоевский 1972–1990, 14: 159–160].