Инкарнационный реализм Достоевского. В поисках Христа в Карамазовых

В первый день, проведенный «в миру», Алешу чуть ли не ошеломляет «мирская злоба», которой кажется переполненным этот мир. Поручение Зосимы вызывает у него печаль: ему «чрезвычайно хотелось остаться» в монастыре. «Давно уже Алеша не испытывал такой тоски» [Достоевский 1972–1990, 14: 72]. Его страдания углубляются, когда он получает от Катерины просьбу поскорее зайти к ней [Достоевский 1972–1990, 14: 50]. Несмотря на смутную «боязнь женщины» [Достоевский 1972–1990, 14: 94], он не позволяет нерешительности парализовать себя, ибо «с ним этого не случалось» [Достоевский 1972–1990, 14: 93]. Здесь проявляется не только решительность Алеши, но и то, как в романе последовательно изображается проявление тайного в обыденном:

Но брат Дмитрий жил далеко и наверно теперь тоже не дома. Постояв с минуту на месте, он решился наконец окончательно. Перекрестив себя привычным и спешным крестом и сейчас же чему-то улыбнувшись, он твердо направился к своей страшной даме. <…> …он и решился сократить путь, пройдя задами, а все эти ходы он знал в городке как пять пальцев. Задами значило почти без дорог, вдоль пустынных заборов, перелезая иногда даже через чужие плетни, минуя чужие дворы, где, впрочем, всякий-то его знал и все с ним здоровались. Таким путем он мог выйти на Большую улицу вдвое ближе [Достоевский 1972–1990, 14: 94–95].

Прежде чем принять трудное решение, Алеша молится. Привычно осеняя себя крестом в знак подписи под принятым решением, он демонстрирует желание следовать примеру Христа. Он принимает решение и проявляет практическую мудрость в действиях: время поджимает, поэтому он срезает путь к дому Катерины.

Между тем фронезис предполагает готовность к неожиданностям и к пересмотру планов. Пробираясь через сад, Алеша сталкивается с Митей, который выпивает в беседке и жаждет поговорить. У Алеши свои планы, и он проявляет нетерпение. Однако Митя просит выслушать его: «Слушай, Алеша, слушай, брат. Теперь я намерен уже всё говорить. Ибо хоть кому-нибудь надо же сказать» [Достоевский 1972–1990, 14: 97]. Первая реакция Алеши на просьбу Мити свидетельствует о его уважении к завершенности, к «границам»; он принял решение и хочет выполнить его: «Я исполню, но скажи, что такое, и скажи поскорей» [Достоевский 1972–1990, 14: 97]. Однако когда он понимает, насколько сильно Митя нуждается в том, чтобы он откликнулся на его просьбу, Алеша полностью предоставляет себя в распоряжение брата[180], которому срочно необходимо выговориться. «Алеша решился ждать. Он понял, что все дела его действительно, может быть, теперь только здесь» [Достоевский 1972–1990, 14: 98]. Это Алешино решение представляет собой ключевой момент в развитии его рассудительности, его понимания действительности и реагирования на нее.

«Исповедь пылающего сердца» Мити «Алеша слушал чрезвычайно внимательно» [Достоевский 1972–1990, 14: 101]. Когда он чувствует, что брат темнит, Алеша напоминает ему о том, что он решил рассказать ему «всю правду»: «Митя, я знаю, что ты всю правду скажешь» [Достоевский 1972–1990, 14: 105]. Под конец своей трехчастной исповеди Митя демонстрирует накапливающееся, исцеляющее воздействие чужого внимания — поклона Зосимы, присутствия Алеши; он трижды заявляет о своей вере в «чудо», особенно в «чудо промысла Божьего» [Достоевский 1972–1990, 14: 112], о вере в то, «что Бог устроит, как знает лучше, чтобы не было ужаса» [Достоевский 1972–1990, 14: 112]. Однако он не преодолевает свою внутреннюю раздвоенность: у него «исступленный» [Достоевский 1972–1990, 14: 112] вид, и он намекает на то, что способен пойти на отцеубийство, которое чуть было не совершит несколько часов спустя, когда ударит Григория, швырнет Федора на пол и ударит его «два или три раза <…> каблуком по лицу» [Достоевский 1972–1990, 14: 128]. Алешино вмешательство в беседке не дает результатов, и он покидает ее в задумчивости [Достоевский 1972–1990, 14: 112].