Инкарнационный реализм Достоевского. В поисках Христа в Карамазовых

Несмотря на растущее чувство подавленности, во время следующей остановки в доме отца, куда его попросил зайти Дмитрий, Алеша сохраняет баланс открытости и закрытости. Когда он присоединяется к застольной «контроверзе», отец пытается подловить его: «„Алеша, веришь, что я не всего только шут?“ — „Верю, что не всего только шут“» [Достоевский 1972–1990, 14: 123]. Подобно рассказчику в первой главе, Алеша отказывается выносить «завершающее» суждение об отце. Он подтверждает, что его отец обладает нереализованным потенциалом: «Сердце у вас лучше головы» [Достоевский 1972–1990, 14: 124]. Но вместе с тем он признает и то, что люди несут ответственность за свои слова и поступки. На просьбу оценить, как Смердяков защищает вероотступничество (Федор называет его «казуистом» [Достоевский 1972–1990, 14: 119]), Алеша отвечает «серьезно и твердо»: «Нет, у Смердякова совсем не русская вера» [Достоевский 1972–1990, 14: 120]. Он решительно осуждает отца за то, что тот ругает Ивана: «„Не сердитесь на брата! Перестаньте его обижать“, — вдруг настойчиво произнес Алеша» [Достоевский 1972–1990, 14: 125]. А когда в дом врывается Митя, Алеша приказывает ему: «Дмитрий! Иди отсюда вон сейчас!» [Достоевский 1972–1990, 14: 128].

Действуя в духе благоразумного реализма, отказываясь от осуждения людей даже тогда, когда он призывает их к ответственности, Алеша приобретает подлинный авторитет. К нему последовательно обращаются другие люди, которые ему доверяют. Даже Федор видеть не может, «как он этак смотрит в глаза и смеется» [Достоевский 1972–1990, 14: 114], и в один из своих лучших и самых честных порывов говорит Алеше: «Я только тебя одного не боюсь…» [Достоевский 1972–1990, 14: 130]. И Иван «крепко» жмет ему руку и «делает к нему шаг» [Достоевский 1972–1990, 14: 132][181]. Позднее в тот же день Алеша избавит Митю от мыслей о самоубийстве и вдохновит на признание в любви к нему: «…вот тот человечек, братишка мой милый, кого я всех больше на свете люблю» [Достоевский 1972–1990, 14: 142].

Несмотря на то что другие ищут его советов, Алеша все же чувствует себя подавленным «мирской злобой». Уложив избитого отца в постель, он слышит, как Иван обещает защитить Федора, но в то же время желает его смерти. В дальнейшем такая двойственность доведет Ивана до причастности к убийству. Алеша ощущает эту двойственность и покидает отцовский дом

…в состоянии духа разбитом и подавленном еще больше, чем давеча, когда входил к отцу. Ум его был тоже как бы раздроблен и разбросан, тогда как сам он вместе с тем чувствовал, что боится соединить разбросанное и снять общую идею со всех мучительных противоречий, пережитых им в этот день. Что-то граничило почти с отчаянием, чего никогда не бывало в сердце Алеши. Надо всем стоял, как гора, главный, роковой и неразрешимый вопрос: чем кончится у отца с братом Дмитрием пред этою страшною женщиной? [Достоевский 1972–1990, 14: 132].

К концу этого первого дня Алеша чувствует себя разбитым и надломленным, но не сдается. К концу третьего дня он уже не чувствует себя так, как в тот момент, когда его страшила необходимость «соединить разбросанное» [Достоевский 1972–1990, 14: 132]. Отголоском этого в тексте звучит фраза: «Обрывки мыслей мелькали в душе его, загорались, как звездочки», однако на смену им в нее снизойдет «что-то целое» [Достоевский 1972–1990, 14: 325]. Алеша останется «странным», но не как «частность и обособление» [Достоевский 1972–1990, 14: 5]. Скорее, по словам рассказчика, сказанным в предисловии, Алеша станет тем, кто «носит в себе иной раз сердцевину целого» [Достоевский 1972–1990, 14: 5] (курсив мой. — П. К.).

Однако пока этого не произошло. Став в доме Катерины свидетелем откровенной, бесстыжей стычки между хозяйкой и Грушенькой, он выходит на улицу, «как бы шатаясь» [Достоевский 1972–1990, 14: 141][182]. Затем, в темноте, всего через несколько часов после того, как он чуть не до смерти забил ногами отца, Митя застает Алешу врасплох, набрасываясь на него с криком: «Кошелек или жизнь!» Опешив, Алеша «заплакал», словно у него «что-то порвалось в душе» [Достоевский 1972–1990, 14: 141].