Инкарнационный реализм Достоевского. В поисках Христа в Карамазовых

Алеша внимательно выслушивает и ее тираду, и ответ Ивана, и в посетившем его «озарении» обретает ту ясность видения, к которой стремился [Достоевский 1972–1990, 14: 174]. Катерина требует, чтобы он говорил — «мне надо решение его [Алеши]!» [Достоевский 1972–1990, 14: 174]. Однако торопливый, смущенный ответ Алеши не может разорвать порочный круг поглотившего ее надрыва. Конечно, тот факт, что Алеша не справляется с задачей, не является достаточным основанием для критики его вмешательства. В конце концов, слова Зосимы тоже не оказывают решающего влияния на Федора. Тем не менее комментарий Кэрил Эмерсон по поводу бахтинской концепции «проникновенного слова» помогает понять, где именно оступился Алеша, и этот анализ применим к любому человеку, стремящемуся помочь другому обрести «собственный голос»: «Проникновенное слово одушевляется авторитетом <…>, оно уверено в своей способности иметь значение. Его задача — активно вмешиваться во внутренний диалог другого человека и „помогать ему обрести собственный голос“ <…>; проникновенное слово не стоит над или вне дискурса персонажей. Оно не нисходит, но пересекает…» [Emerson 1989: 156–157; Бахтин 2002: 269] (курсив мой. — П. К.). Произнося слова «пересекающимся» голосом, Алеша в буквальном смысле возвышается над Катериной:

— Да я и сам не знаю… У меня вдруг как будто озарение… Я знаю, что я нехорошо это говорю, но я все-таки всё скажу, — продолжал Алеша тем же дрожащим и пересекающимся голосом. — Озарение мое в том, что вы брата Дмитрия, может быть, совсем не любите… с самого начала… Да и Дмитрий, может быть, не любит вас тоже вовсе… с самого начала… а только чтит… Я, право, не знаю, как я всё это теперь смею, но надо же кому-нибудь правду сказать… потому что никто здесь правды не хочет сказать…

— Какой правды? — вскричала Катерина Ивановна, и что-то истерическое зазвенело в ее голосе.

— А вот какой, — пролепетал Алеша, как будто полетев с крыши, — позовите сейчас Дмитрия — я его найду, — и пусть oн придет сюда и возьмет вас за руку, потом возьмет за руку брата Ивана и соединит ваши руки. Потому что вы мучаете Ивана, потому только, что его любите… а мучите потому, что Дмитрия надрывом любите… внеправду любите… потому что уверили себя так…

Алеша оборвался и замолчал.

— Вы… вы… вы маленький юродивый, вот вы кто! — с побледневшим уже лицом и скривившимися от злобы губами отрезала вдруг Катерина Ивановна [Достоевский 1972–1990, 14: 174–175] (курсив мой. — П. К.).

Любовь Катерины к Мите и в самом деле «внеправдашняя». Алеша прав, но высказывается опрометчиво. Ему не хватает уверенности и такта. Он понимал, что имеет дело с исковерканными любовными отношениями, но «как бы стыдился таких своих мыслей» и даже отрицал их: «Ну что я понимаю…» [Достоевский 1972–1990, 14: 170]. Он говорит торопливо, «как будто полетев с крыши». Непосредственно перед этим он испускает неожиданное и «горестное» восклицание и говорит «как-то совсем уже задыхаясь» [Достоевский 1972–1990, 14: 174]; после же, вслед Ивану, он «восклицал как полоумный» [Достоевский 1972–1990, 14: 176]. Безусловно, Алеша всего лишь человек; как отмечает Пипер, «уверенность в благоразумии не может быть настолько велика, чтобы полностью устранить все тревоги» [Pieper 1966: 18]. Тем не менее совершенно необдуманная реакция Алеши на свою обеспокоенность ослабляет его способность владеть собой.