Инкарнационный реализм Достоевского. В поисках Христа в Карамазовых

Было в нем что-то угловатое, спешащее и раздражительное. Хотя он очевидно сейчас выпил, но пьян не был. Лицо его изображало какую-то крайнюю наглость и в то же время — странно это было — видимую трусость. Он похож был на человека, долгое время подчинявшегося и натерпевшегося, но который бы вдруг вскочил и захотел заявить себя. Или, еще лучше, на человека, которому ужасно бы хотелось вас ударить, но который ужасно боится, что вы его ударите. В речах его и в интонации довольно пронзительного голоса слышался какой-то юродливый юмор, то злой, то робеющий, не выдерживающий тона и срывающийся [Достоевский 1972–1990, 14: 181].

Снегирев обделен «хорошим пониманием своего я», способностью свободно дарить любовь и принимать любовь других. Он оглядывается по сторонам, ища внешней поддержки, но огрызается на людей, мучительно переживая свою зависимость от них.

Спокойное внимание Алеши вызовет явные изменения в его тоне. Поначалу Алеша остается спокойным. Он «тихо и грустно» отвечает находящемуся «как бы в исступлении» Снегиреву [Достоевский 1972–1990, 14: 183]. «Продолжая сидеть» [Достоевский 1972–1990, 14: 183], он произносит слова, которые «пересекают» горизонтальную плоскость. Алеша, видя, что Снегирев любит свою семью, отвечает вежливой улыбкой как на представленный им самоанализ, так и на его печаль, вызванную болезнью сына. В отличие от презрения, которым обливает Снегирева дочь, Алеша проявляет ласковое сострадание к нему и помогает разбитому человеку вновь «возлюбить себя». Когда Снегирев заявил: «…надобно, чтоб и человека в моем роде мог хоть кто-нибудь возлюбить-с…», его слова глубоко растрогали Алешу, который подтверждает их истинность: «Ах, это совершенная правда!» [Достоевский 1972–1990, 14: 183]. Дочь Снегирева Варвара невнимательна и поэтому неправильно воспринимает поведение отца, считая, что тот «паясничает» [Достоевский 1972–1990, 14: 183]. На самом деле Снегирев начал доверять тихому Алеше и поэтому был готов показать ему, как его семья страдает от бедности и болезней. Алеша тактично признает их бедственное положение: «Вижу и слышу» [Достоевский 1972–1990, 14: 185].

Уважительное присутствие Алеши оказывает на Снегирева целительное воздействие. На улице, «на чистом воздухе» [Достоевский 1972–1990, 14: 185], в одной из самых душераздирающих сцен романа, Снегирев описывает страдания своего сына Илюши. Он прямо и честно, не заботясь об осуждении Алеши и разъедающем воздействии возложенной им на себя роли «Словоерсова», рассказывает об их печальных прогулках после того, как он подвергся унижению. Впрочем, когда призывы Снегирева к божественной справедливости достигают наивысшей точки, он вновь мучительно осознает, что Алеша, брат опозорившего его человека, видит его уязвимость. Его голос срывается, и он вновь начинает говорить «как бы в исступлении» [Достоевский 1972–1990, 14: 188]. Подобно Ивану в конце «Бунта», он вновь возвращается к своим травмам и настаивает на том, чтобы его «формуляр» был увиден:

«Папочка, вскрикивает, папочка, милый папочка, как он тебя унизил!» Зарыдал тут и я-с, сидим и сотрясаемся обнявшись. «Папочка, говорит, папочка!» — «Илюша, — говорю ему, — Илюшечка!» Никто-то нас тогда не видел-с, Бог один видел, авось мне в формуляр занесет-с. Поблагодарите вашего братца, Алексей Федорович. Нет-с, я моего мальчика для вашего удовлетворения не высеку-с! [Достоевский 1972–1990, 14: 190].