Инкарнационный реализм Достоевского. В поисках Христа в Карамазовых

Несмотря на то что Снегирев вновь входит в свою роль, Алеша видит, что его присутствие помогло: «Алеша почувствовал, однако, что ему уж он доверяет и что будь на его месте другой, то с другим этот человек не стал бы так „разговаривать“ и не сообщил бы ему того, что сейчас ему сообщил» [Достоевский 1972–1990, 14: 190]. Алеша, «у которого душа дрожала от слез» [Достоевский 1972–1990, 14: 190], с глубоким сочувствием выслушал душераздирающий рассказ Снегирева о том, как его сын отчаянно кричал Дмитрию: «Пустите, пустите, это папа мой, папа, простите его» [Достоевский 1972–1990, 14: 186], — и о том, как он после этого заболел.

Речь Снегирева «на чистом воздухе» акцентирует самые тревожные вопросы, задаваемые в романе: почему богатые и сильные процветают за счет бедных и слабых? Где найти справедливость в мире, где невинные дети получают травмы, страдают и умирают? Где Бог, если кругом творится такая несправедливость? Почему Бог допускает ее? Позже в тот же день Иван прямо задаст эти вопросы. И даже Дмитрий, чья жестокость посеяла «семя <…> дурное» [Достоевский 1972–1990, 14: 289], приведшее к смерти Илюши, спросит: «Да отчего оно [дитё] плачет?» [Достоевский 1972–1990, 14: 456]. Однако и Митя «хочет <…> сделать что-то» [Достоевский 1972–1990, 14: 457] (курсив мой. — П. К.) — и тем самым делает решающий шаг, переходя от насилия к деятельной любви.

Христоподобная деятельная любовь, восходящая корнями к Божьей благодати, — таков в итоге лучший ответ, данный Достоевским на пронзительную реальность страданий. Многие страдания вызываются естественными причинами — болезнями, стихийными бедствиями, самой смертью. Однако еще большие страдания причиняют люди, которые деформируют свою свободу, превращая ее в своеволие и насилие. В течение столетия, последовавшего за публикацией романа, тираны творили невообразимые злодеяния[192]. Блаженный Августин настаивал на том, что если любовь, каритас, когда-либо сможет противостоять искушениям доминирующего либидо, то для этого в ее основу должна быть положена добродетель смирения. Вспоминая самонадеянность, которая была присуща ему в юности, Августин вопрошает: «Где была любовь, строящая на фундаменте смирения, на Иисусе Христе?» («Исповедь» 7.20.26 [Августин 1991: 187]). Достоевский разделяет христоцентрические воззрения Августина, что видно по рассуждениям Зосимы о «смиренной любви» и «смирении любовном» [Достоевский 1972–1990, 14: 289].

Алеша проявляет смирение любовное по отношению к Снегиреву. Выбрав подходящий момент, он передает ему дар Катерины, 200 рублей, и снова делает это не свысока, а находясь на одном уровне с собеседником. Он тактично поясняет, что это подарок не от кого-то из Карамазовых, «но только от нее одной»: «Она и вспомнила-то о вас лишь тогда, когда вынесла от него [Дмитрия] такую же обиду (по силе обиды), как и вы от него! Это значит, сестра идет к брату с помощью…» [Достоевский 1972–1990, 14: 190]. Однако в процессе уговоров Снегирева тактичность Алеши ослабевает. Может быть, после неудачи с Катериной он слишком сильно хочет добиться успеха? По мере того как Алеша становится все более настойчивым, читатель слышит, что тон его голоса повышается:

Она именно поручила мне уговорить вас принять от нее вот эти двести рублей как от сестры. Никто-то об этом не узнает, никаких несправедливых сплетен не может произойти… вот эти двести рублей, и, клянусь, вы должны принять их, иначе… иначе, стало быть, все должны быть врагами друг другу на свете! Но ведь есть же и на свете братья… У вас благородная душа… вы должны это понять, должны!.. [Достоевский 1972–1990, 14: 190].