Инкарнационный реализм Достоевского. В поисках Христа в Карамазовых

…«отточенной способностью», посредством которой человек, столкнувшись с непредвиденным событием, не закрывает глаза, повинуясь инстинкту, и не начинает затем вслепую, иногда даже энергично, предпринимать произвольные действия. Проницательность, напротив, позволяет ему быстро, не закрывая глаза, ясно оценивая ситуацию, принимать благие решения, избегая ловушек несправедливости, трусости и невоздержанности. Без этой добродетели «объективности в неожиданных ситуациях» совершенная рассудительность недостижима [Pieper 1966: 16].

День после смерти Зосимы изобилует ироническими поворотами событий; это день, который «потом, уже долго спустя, Алеша считал <…> одним из самых тягостных и роковых дней своей жизни» [Достоевский 1972–1990, 14: 305]. Но и горечь, и радость этого дня отражаются в реакции Алеши на череду несбывшихся ожиданий. В седьмой книге романа формы слов «ожидаемый» или «неожиданный» встречаются не менее 21 раза; формы слова «удивление» — не менее 11 раз. Репутации Зосимы, человека, которого Алеша любил больше чем кого-либо, был нанесен ущерб из-за того, что, вопреки ожиданиям, его тело подверглось тлену, вызвав бешеное негодование некоторых представителей монашеской братии. Однако образ Грушеньки, женщины, которой он боялся больше всего, оказывается христоподобным. В течение этого неожиданно оказавшегося томительным, но в конечном итоге исполненным восторга дня вера Алеши обретает зрелость, он становится все более восприимчивым к реальности во всех ее неожиданных проявлениях.

На самом деле и Алеша, и Грушенька открывают друг в друге неожиданное. Когда он появляется в ее доме, Грушенька удивляется, но улыбается: «Не бойся ты меня, голубчик Алеша, страх как я тебе рада, гость ты мой неожиданный» [Достоевский 1972–1990, 14: 313]. В свою очередь, Алеша «даже и не ожидал от нее такого доброго выражения в лице…» [Достоевский 1972–1990, 14: 314]. Неожиданная любезность Грушеньки кладет конец его надрывному приступу «безучастности». Постепенно к нему возвращается способность проявлять внимание: он «был очень удивлен, что теперь вдруг увидал в ней совсем как бы иное и неожиданное существо. И как ни был он придавлен своим собственным горем, но глаза его невольно остановились на ней со вниманием» [Достоевский 1972–1990, 14: 314–315]. Его страх перед сексуальностью, усилившийся после манипулятивной демонстрации, устроенной Грушенькой и Катериной двумя днями ранее, и ослабленный его встречей с Лизой накануне, теперь еще больше ослабевает. Когда Грушенька устраивается у него на коленях, он обнаруживает, что больше не боится «эту „страшную“ женщину» [Достоевский 1972–1990, 14: 315], но вместо этого испытывает «чувство какого-то необыкновенного, величайшего и чистосердечнейшего к ней любопытства, и всё это уже безо всякой боязни, без малейшего прежнего ужаса — вот что было главное и что невольно удивляло его» [Достоевский 1972–1990, 14: 316].

Позволив отвести себя к Грушеньке, Алеша настраивался на то, что попадет в Содом — если прибегнуть к образу, использованному Митей в его надрывном рассказе младшему брату о красоте, в которой «все противоречия вместе живут»: «Перенести я притом не могу, что иной, высший даже сердцем человек и с умом высоким, начинает с идеала Мадонны, а кончает идеалом содомским. Еще страшнее, кто уже с идеалом содомским в душе не отрицает и идеала Мадонны» [Достоевский 1972–1990, 14: 100]. Впрочем, к удивлению Алеши, Грушенька, которая здесь дважды называется «красавицей» [Достоевский 1972–1990, 14: 311], представляется образом Мадонны, «чей лик с Христовым / Всего сходней», если выражаться словами Данте (Рай, 32: 85–86) [Данте 1967: 457]. Грушенька иллюстрирует ложность Митиной дихотомии «Содом/Мадонна»: Мадонна, выносившая в Своем чреве Христа, не может быть сведена к абстрактной, одухотворенной антитезе буйству плоти. Сама Мария — это и тело, и душа, равно как и Ее сын, Иисус Христос.