Инкарнационный реализм Достоевского. В поисках Христа в Карамазовых

День смерти Зосимы стал для Алеши «одним из самых тягостных и роковых дней» в его жизни [Достоевский 1972–1990, 14: 305]. В тот день образ человека, которого Алеша любил больше всего на свете, подвергается унижению из-за преждевременного разложения его трупа. В течение этого неожиданно горького, но в итоге светлого дня Алеша возмужал в качестве «в миру <…> инока», что проявилось в трех отношениях. Во-первых, его горячая вера обуздывается иронией, воплощенной в человеческих реалиях смертности и непостоянства суждений. Во-вторых, он становится более рассудительным, поскольку жизнь учит его быть готовым к неожиданностям. В-третьих, еще меньше становится его страх перед сексуальным влечением; он обнаруживает, что не надо отвергать эрос, являющийся даром, который следует сочетать с самоотверженной агапэ и воплощать в каритас.

Уильям Ф. Линч доказывает, что вера должна воспитываться иронией — неожиданностью, сюрпризами, незавершенностью жизни [Lynch 1973: 102]. Это открытое, неопределенное измерение жизни, наша первая, испуганная реакция на которое часто проявляется в установлении ограничений. Ограничения имеют место: верующий доверяет обещаниям Бога и с нетерпением ждет, когда они исполнятся. В Писании Бог заключает завет с Авраамом, и Авраам, поскольку он верит, ожидает, что Бог их исполнит. Но требование Бога принести в жертву человеческое воплощение этого завета, своего сына Исаака, становится для него полной неожиданностью. Однако он по своей воле подчиняется требованию Бога, и в этом проявляется открытое измерение веры: принятие и стойкость в ней в неожиданных, даже болезненно неожиданных ситуациях [Lynch 1973: 126]. Бедняк, сын плотника из Назарета, Иисус служит архетипическим примером связи веры с иронией: ибо «наступление Царства ожидалось, но не в той форме, в которой оно явлено и описано Христом» [Lynch 1973: 127]. С опорой на греческую трагедию Линч показывает, как вера, лишенная иронии, может породить «ярость» и превратиться в «принцип всеобщего осмеяния; она разрушает все; она становится дьявольской» [Lynch 1973: 102]. Накануне, когда бунт Ивана выливается в горькую иронию, «ад в груди и в голове» [Достоевский 1972–1990, 14: 239] его напоминает ярость адского нарыва [Достоевский 1972–1990, 14: 293]. Однозначная ирония Ивана, лишенная веры, производит «мучительное впечатление» на Алешу, которому «неустанно припоминается теперь» разговор с братом Иваном [Достоевский 1972–1990, 14: 307].

Вера Алеши не основана на вере в чудо, но он однозначно «жаждал» «славы, ему [Зосиме] подобавшей» [Достоевский 1972–1990, 14: 307]. Инкарнационный реализм подразумевает, что Бог способен преподносить сюрпризы. Хочешь рассмешить Бога — расскажи Ему о своих планах, гласит старая еврейская пословица[203]. Иронические происшествия, опрокидывающие человеческие ожидания, вплетены в ткань реальности. Не знающие пределов свобода и любовь Бога не ограничены схемами и замыслами смертных существ. Это не означает, что Бог — волюнтарист, действующий по Своей прихоти так, словно люди для Него — «что для мальчишек мухи» [Шекспир 1936: 247]. Напротив, Достоевский предполагает, что подлинные чудо, тайна и власть всегда направляются любовью «и сколько тут великого, <…> невообразимого» [Достоевский 1972–1990, 14: 265] — а порой и болезненного. Переживаемый Алешей критический момент — кажущееся ему несправедливым посрамление его любимого старца — следует воспринимать в свете данной самим Зосимой оценки страданий Иова как «тайны»: «Пред правдой земною совершается действие вечной правды»; «восстановляет Бог снова Иова» [Достоевский 1972–1990, 14: 265]; Алеша встает с земли «твердым на всю жизнь бойцом» [Достоевский 1972–1990, 14: 328]. Модель нисхождения и восхождения, определенная воплощением Христа, будет повторена.

После кончины Зосимы большинство монахов и горожан (например, нервная и любопытная госпожа Хохлакова) ожидают чуда. Отец Паисий более зрел в своей вере: он понимает и не одобряет «великое ожидание верующих, столь поспешно и обнаженно выказываемое и даже с нетерпением» [Достоевский 1972–1990, 14: 296], что после смерти Зосимы свершится чудо и его тело — как это прежде бывало с покойными безгрешными монахами — останется нетленным. Отец Паисий упрекает некоторых монахов за их «слишком нетерпеливые ожидания», однако и сам он «потаенно, про себя, в глубине души своей, ждал почти того же» [Достоевский 1972–1990, 14: 296]. Вопреки ожиданиям, тело Зосимы разлагается быстрее, чем это бывает обычно.