Инкарнационный реализм Достоевского. В поисках Христа в Карамазовых

…вся любовь, таившаяся в молодом и чистом сердце его ко «всем и вся», в то время и во весь предшествовавший тому год, как бы вся временами сосредоточивалась, и может быть даже неправильно, лишь на одном существе преимущественно, по крайней мере в сильнейших порывах сердца его, — на возлюбленном старце его, теперь почившем. <…> …все юные силы его и всё стремление их и не могли уже не направиться к этому идеалу исключительно, а минутами так даже и до забвения «всех и вся», —

в том числе Мити и Снегирева [Достоевский 1972–1990, 14: 306]. Любопытно, что, защищая Алешу, рассказчик противопоставляет его гипотетическому юноше, который уже научился «любить не горячо, а лишь тепло, с умом хотя и верным, но слишком уж, судя по возрасту, рассудительным» [Достоевский 1972–1990, 14: 306] (курсив мой. — П. К.). Здесь рассказчик использует слово «рассудительность» в его часто неправильно употребляемом значении «трусливого, эгоистичного самосохранения» [Pieper 1966: 4].

Рассказчик противопоставляет робкую «рассудительность» смелой любви и завершает свою защиту Алеши риторическим вопросом: «…рассудку всегда придет время у человека неглупого, а если уж и в такую исключительную минуту не окажется любви в сердце юноши, то когда же придет она?» [Достоевский 1972–1990, 14: 307]. В действительности же рассудительность и любовь неотделимы друг от друга. Рассказчик отмечает, что в Алеше появилось «нечто» незнакомое: «Это новое объявившееся и мелькнувшее нечто состояло в некотором мучительном впечатлении от неустанно припоминавшегося теперь Алешей вчерашнего его разговора с братом Иваном» [Достоевский 1972–1990, 14: 307] (курсив Достоевского). Когда он «безучастно» отвечает на вопрос Ракитина об Иване, его не волнуют воспоминания о том послушании, ради которого он был отправлен в мир:

…вдруг мелькнул у него в уме образ брата Дмитрия, но только мелькнул, и хоть напомнил что-то, какое-то дело спешное, которого уже нельзя более ни на минуту откладывать, какой-то долг, обязанность страшную, но и это воспоминание не произвело никакого на него впечатления, не достигло сердца его, в тот же миг вылетело из памяти и забылось. Но долго потом вспоминал об этом Алеша [Достоевский 1972–1990, 14: 309].

В оцепенении, но дав «скорое и спокойное согласие» [Достоевский 1972–1990, 14: 310], он позволяет отвести себя к Грушеньке. Алеша всегда будет помнить, что в «такую минутку» он забыл о том, что должен был помнить. Память занимает центральное место в представленной в романе теме искупления. И, как отмечает Йозеф Пипер, между рассудительностью и памятью существует неразрывная связь: «Честность воспоминания может быть обеспечена только высокими моральными устоями человека, которые очищают воспоминание от малейшего произвола» [Pieper 1966: 15]. По иронии судьбы Грушенька оказывается средством очищения Алеши и обретения им подлинной, исполненной любви рассудительности.

Обманутые ожидания могут причинять боль — но со временем могут обернуться и радостью. Алеша выучивает этот урок у Грушеньки, к которой его привел Ракитин, Иуда, ожидающий платы за свой поступок. Грушенька неожиданно принимает посетителей с открытым сердцем и добротой. В этой ситуации Алеша демонстрирует важнейший элемент рассудительности — проницательность, которая представляет собой расположенность к правильному восприятию неожиданного. Йозеф Пипер разъясняет концепцию святого Фомы, называя проницательность (solertia)