Инкарнационный реализм Достоевского. В поисках Христа в Карамазовых

Здесь возникает еще одна параллель с «Божественной комедией» Данте, где речь идет о человеке, чья душа поднимается из глубин ада благодаря посредничеству прекрасной женщины, Беатриче, которую Данте любит душой и телом. Так возрождается и душа Алеши. Сначала, когда Грушенька «подсела к Алеше на диван, с ним рядом», он отмечает перемену в выражении ее лица: «Глаза ее горели, губы смеялись, но добродушно, весело смеялись. Алеша даже и не ожидал от нее такого доброго выражения в лице…» [Достоевский 1972–1990, 14: 314]. Его ожидания обманулись еще больше, когда Грушенька «мигом привскочила и прыгнула смеясь ему на колени, как ласкающаяся кошечка, нежно правою рукой охватив ему шею. — Развеселю я тебя, мальчик ты мой богомольный!» [Достоевский 1972–1990, 14: 315]. При обсуждении этого эпизода на занятиях иногда возникает вопрос: «Вызывает ли Грушенька у Алеши сексуальное возбуждение в этот момент?» «Конечно нет», — как правило, отвечает серьезный студент и ссылается на текст: даже тогда, когда у него на коленях оказалась кокетливая Грушенька, Алеша

…как будто замер. Но не то в нем было, чего мог бы ждать и что мог бы вообразить в нем теперь, например, хоть Ракитин, плотоядно наблюдавший со своего места. Великое горе души его поглощало все ощущения, какие только могли зародиться в сердце его, и если только мог бы он в сию минуту дать себе полный отчет, то и сам бы догадался, что он теперь в крепчайшей броне против всякого соблазна и искушения [Достоевский 1972–1990, 14: 315].

Однако другой студент может обратить внимание на то, что за этим отрывком в тексте следует выражение «тем не менее». Это «тем не менее» напоминает нам, что деятельную любовь в романе можно интерпретировать как каритас. В этот момент Алеша представляется воплощенным образом любви, сочетающей в себе и агапэ, и эрос. Вот этот фрагмент:

Тем не менее, несмотря на всю смутную безотчетность его душевного состояния и на всё угнетавшее его горе, он всё же дивился невольно одному новому и странному ощущению, рождавшемуся в его сердце. <…> …эта женщина, которую он боялся более всех, сидевшая у него на коленях и его обнимавшая, возбуждала в нем вдруг теперь совсем иное, неожиданное и особливое чувство, чувство какого-то необыкновенного, величайшего и чистосердечнейшего к ней любопытства, и всё это уже безо всякой боязни, без малейшего прежнего ужаса — вот что было главное и что невольно удивляло его [Достоевский 1972–1990, 14: 315–316].

«Величайшее и чистосердечнейшее» любопытство Алеши — это эрос. Грушенькина красота властно влечет его — к ее женской плоти, но еще сильнее его привлекает та ласка, с которой она ему отвечает. Она продолжает кокетничать, но сбрасывает с себя маску «изнеженных и манерных движений» [Достоевский 1972–1990, 14: 315], откликаясь на появление Алеши честностью, гостеприимством и добротой[206]. Поэтому-то «глаза его невольно остановились на ней со вниманием» [Достоевский 1972–1990, 14: 315].