Инкарнационный реализм Достоевского. В поисках Христа в Карамазовых

Однако повторяющиеся указания времени подразумевают связь Зосимы с Христом: «Но еще не минуло и трех часов пополудни, как совершилось нечто <…> вразрез всеобщему упованию» [Достоевский 1972–1990, 14: 297]; «но к трем часам пополудни обнаружившееся уже столь ясно и неопровержимо, что известие о сем мигом облетело весь скит и всех богомольцев — посетителей скита» [Достоевский 1972–1990, 14: 298]. Рассказчик трижды повторяет «три часа». Однако те, кто проецирует уже известную модель на реальность, упускают из виду инкарнационный, тринитарный характер повтора[204]: для апостолов позорная казнь и смерть Христа в три часа дня была полной неожиданностью, причем горькой. Не почувствовав иронии, никто не заметит возможного ниспослания неожиданного знамения. Вместо этого обманутые ожидания вызывают категоричность суждений и гнев: те, кто почитал Зосиму, «были сим событием чуть не оскорблены и обижены лично» [Достоевский 1972–1990, 14: 299]; завидовавшие ему ханжи демонстрируют «некое торжество» [Достоевский 1972–1990, 14: 300]. Некоторые заявляют: «…не человеки судят, а Бог» [Достоевский 1972–1990, 14: 303]. Они не замечают иронии в том, что их собственные суждения, спроецированные на реальность и фальсифицирующие ее, не оставляют места для Божьих. Юродствуя и не понимая, что его бурные амбиции не имеют ничего общего с верой, отец Ферапонт восклицает: «Како веруеши?» [Достоевский 1972–1990, 14: 302]. Критическое отношение рассказчика к абсурдности позиции Ферапонта очевидна: «…не унимался расходившийся во рвении своем не по разуму изувер» [Достоевский 1972–1990, 14: 303]. Не сдерживаемая иронией, вера становится иррациональной: пародией, отмеченной скорее догматизмом и фанатизмом, чем логосом и любовью. Зосиму осуждают за то, что он логично рекомендовал слабительное монаху, которому мерещились бесы [Достоевский 1972–1990, 14: 303]. Истинно верующий старец «[знал] меру» [Достоевский 1972–1990, 14: 292]; он рационально воспринимал нашу реальность, реальность существ из плоти и крови. Его собственное бренное тело проходит путь, естественный для мертвых. На протяжении всей седьмой книги мы можем проследить убежденность Достоевского в том, что вера и разум не только совместимы, но и неотделимы друг от друга. И, как и сама рассудительность, оба они одинаково подпитываются опытом.

Алеша не ждал чуда так, как другие [Достоевский 1972–1990, 14: 306], но он и предположить не мог, что «лицо, возлюбленное им более всего в мире», будет «опозорено» и «обесславлено» [Достоевский 1972–1990, 14: 307]. Когда голоса злорадствующих раздаются все громче, он задается вопросом, почему Бог допускает такую несправедливость: «Где же Провидение и перст его? К чему сокрыло оно свой перст „в самую нужную минуту“ (думал Алеша) и как бы само захотело подчинить себя слепым, немым, безжалостным законам естественным?» [Достоевский 1972–1990, 14: 307][205]. И когда он погрузился в эти раздумья, «какое-то смутное, но мучительное и злое впечатление от припоминания вчерашнего разговора с братом Иваном вдруг теперь снова зашевелилось в душе его и всё более и более просилось выйти на верх ее» [Достоевский 1972–1990, 14: 307–308]. На сцену выходит Ракитин — пример лишенной веры уничижительной иронии. В ответ на его насмешку Алеша «раздражительно прокричал»: «Верил, верую, и хочу веровать, и буду веровать, ну чего тебе еще!» Но вера Алеши так сильно испытывается горькой иронией кажущейся несправедливости, что он присоединяется к надрывному бунту Ивана: «„Я против Бога моего не бунтуюсь, я только ‘мира его не принимаю’“, — криво усмехнулся вдруг Алеша» [Достоевский 1972–1990, 14: 308]. Всегда циничный и проницательный Ракитин замечает нехарактерно искаженное лицо Алеши: «Знаешь, ты совсем переменился в лице. Никакой этой кротости прежней пресловутой твоей нет» [Достоевский 1972–1990, 14: 308]. Вера Алеши в благость творения и Творца пошатнулась.

«Кривая» улыбка не соответствует природной доброте Алеши. Она означает надрыв. Прежде чем полностью стать в миру иноком, Алеша переживает краткий период бунтарства. Как всегда бывает при надрыве, у него есть зрители. Однако Алеша оглядывается не на Ракитина, а на Бога: «…в глазах его что-то вдруг сверкнуло… но не озлобление на Ракитина» [Достоевский 1972–1990, 14: 308]. Поддаваясь искушениям, которым его подвергает семинарист, — колбасой, водкой и визитом к Грушеньке на ночь глядя, — Алеша поддается не чревоугодию и не похоти, но действует под влиянием извращенного желания причинить себе боль, чтобы причинить боль Богу. Таким образом, говоря словами Линча, «кривая» улыбка Алеши указывает на то, что он «бунтует» против Того, Кого он больше всего любит.

Однако и в «такую минутку» рассказчик с поразительной горячностью защищает Алешу. Он признает, что такая любовь, как любовь Алеши к Зосиме, встречается крайне редко, он оправдывает его за то, что тот позабыл о своем обещании найти Митю и передать деньги Снегиреву: