Инкарнационный реализм Достоевского. В поисках Христа в Карамазовых

Алеша возвращается в монастырь чуть позже девяти часов вечера. В романе с «преобладанием троичности» и опорой на «тринитарное богословие» [Cunningham D. 2001: 141] число 9 (которое в «Новой жизни» Данте связывает с Беатриче) является квадратом числа 3 и подчеркивает его. Посрамление Зосимы достигает кульминации около трех часов дня, в час смерти Христа. Около девяти часов вечера Алеша станет свидетелем того, что Христос воскрес и жив. Несмотря на позднее возвращение, «его пропустил привратник особым путем» [Достоевский 1972–1990, 14: 325] — так в романе, насыщенном сценами поразительной милости Господней, открылась одна из многочисленных «лазеек». Подобно апостолам, после распятия Христа затворившимся в доме (Ин. 20:19), Алеша «робко» открывает дверь в комнату, где в гробу лежит тело Зосимы. Отец Паисий читает из Евангелия от Иоанна. Войдя в келью, Алеша поворачивает направо. При этом на память приходит вечер, когда они с Иваном вышли из «Столичного города» и Иван сказал, что он пойдет «налево», выбрав дурную дорожку, а его брат пойдет «направо» [Достоевский 1972–1990, 14: 240][217]. В углу кельи старца Алеша преклоняет колени и молится. Памятуя о заключительной песни «Рая», прочтите о «каком-то тихом, ровном коловращении» [Достоевский 1972–1990, 14: 325] впечатлений в душе Алеши: «сердцу было сладко», «радость сияла в уме его» — все это напоминает о том, как дух Данте движется по кругу, «Как если колесу дан ровный ход» любовью, «что движет солнце и светила» [Данте 1967: 464]. Алеша «пал как пред святыней» [Достоевский 1972–1990, 14: 325] перед гробом, превратившимся в святыню благодаря тому, кто в нем лежал. Алеша «любит» [Достоевский 1972–1990, 14: 326] историю о браке в Кане, о чуде, которое Иисус не намеревался совершить, точно так же, как сам Алеша никогда не думал, что произойдет «чудо» с Грушенькой; эти чудеса являются одновременно и непредвиденными, и имеющими цель. Чтобы представить себе сцену в Кане, так сказать, игнатианскую композицию места[218], Алеша прибегает к своим органам чувств: он слышит, как Мария отмечает отсутствие вина, и видит «тихую», «кроткую» улыбку Иисуса, когда тот в ответ произносит: «Не пришел еще час мой». Однако Его мать знает, что Иисус вочеловечился, что Он «не для одного лишь великого страшного подвига своего сошел», но именно для таких прозаических событий, как это «простодушное немудрое веселие каких-нибудь темных, темных и нехитрых существ, ласково позвавших его на убогий брак их» [Достоевский 1972–1990, 14: 326][219]. Посредническое, материнское присутствие Марии занимает важное место в утешительном, «успокаивающем» видении Алеши, напоминая начало песни 33 «Рая», и оно особенно примечательно в романе, повествующем о братьях, выросших без матерей[220].

На протяжении всей главы читатель может заметить, что у Алеши «царило в душе что-то целое» [Достоевский 1972–1990, 14: 325], то есть в его опыте реализуется подход «и/и»[221]. Когда вода превращается в вино, Алеша чувствует, как «раздвигается комната» [Достоевский 1972–1990, 14: 327]. К своему удивлению, среди присутствующих на свадебном пиру, который преобразился в пир небесный, возглавляемый преображенным, воскресшим Христом, он видит Зосиму. Здесь подход «и/и» проявляется у Достоевского трояко. Во-первых, Христос парадоксальным образом представлен и как имманентный, и как трансцендентный. Зосима уговаривает Алешу не бояться и начать свою работу с созерцания образа воскресшего Христа: «А видишь ли солнце наше, видишь ли ты его?» [Достоевский 1972–1990, 14: 327]. Ранее он настаивал на том, что если «не было бы драгоценного Христова образа пред нами, то погибли бы мы и заблудились совсем» [Достоевский 1972–1990, 14: 290]; теперь он утверждает парадоксальный характер этого образа: «Страшен величием пред нами, ужасен высотою своею, но милостив бесконечно, нам из любви уподобился и веселится с нами, воду в вино превращает, чтобы не пресекалась радость гостей…» [Достоевский 1972–1990, 14: 327]. Во-вторых, в Алешином эмоциональном состоянии проявляются и радость, и боль, целостность и самоотдача: «Что-то горело в сердце Алеши, что-то наполнило его вдруг до боли, слезы восторга рвались из души его…» [Достоевский 1972–1990, 14: 327]. В-третьих, когда он просыпается и в течение 30 секунд смотрит на тело Зосимы, он воспринимает своего друга и как покойника («протянутого в гробу мертвеца, с иконой на груди» [Достоевский 1972–1990, 14: 327]), и как воскресшего, поскольку «голос этот [Зосимы] еще раздавался в его ушах» [Достоевский 1972–1990, 14: 327].