Инкарнационный реализм Достоевского. В поисках Христа в Карамазовых

Беседа начинается с того, что Митя выражает беспокойство, как бы Грушенька уже не легла спать — да еще в объятиях любовника, и мысль об этом приводит его «в исступление» [Достоевский 1972–1990, 14: 371]. Андрей ободряет его, говоря, что они, скорее всего, не спят, играют в карты, а затем заводит речь о том, что не дает покоя его совести: не выступает ли он в роли соучастника убийства? В ответ Митя хватает Андрея за плечи и, запинаясь, пытается внести ясность: он намерен наказать себя, чтобы давить на людей и своими насильственными действиями им «жизнь портить» [Достоевский 1972–1990, 14: 371]. Как хороший исповедник, крестьянин Андрей «разговор поддержал» [Достоевский 1972–1990, 14: 371], отражая и подкрепляя лучшие чувства Мити благоразумной крестьянской мудростью: если твари созданы Богом, то ни на одну тварь нельзя «давить» больше, чем та может вынести, даже если речь идет о лошади. Митя отвечает невпопад, но его реакция показательна: «Во ад?» [Достоевский 1972–1990, 14: 371] — спрашивает он. Митя уже знает, что, наказывая себя самоубийством, он насильно загоняет себя в ад и идет против своего сокровенного желания жить. Он обращается к Андрею как к духовному авторитету, страстно и по всей форме умоляя его: «Андрей, простая душа, <…> говори: попадет Дмитрий Федорович Карамазов во ад али нет, как по-твоему?» [Достоевский 1972–1990, 14: 371–372].

Тройственный ответ Андрея перекликается с православной мудростью Зосимы. Во-первых, в своем ответе Андрей напоминает Мите о свободе, дарованной ему Богом: «Не знаю, голубчик, от вас зависит…» [Достоевский 1972–1990, 14: 372]. Во-вторых, он напоминает Мите, что смерть Христа, Его сошествие во ад и последующее воскресение освободило «всех» грешников, «мучившихся» в аду [Достоевский 1972–1990, 14: 372]. Как и Алеша [Достоевский 1972–1990, 14: 224], Андрей утверждает, что Христос совершил Свое спасительное нисхождение и восхождение «за всех». И, в-третьих, Андрей отличает Митю от замкнутых в себе гордецов и «вельмож», которые будут пребывать в аду до второго пришествия («до того времени, пока снова приду») [Достоевский 1972–1990, 14: 372]. В отличие от таких людей, Андрей и ему подобные воспринимают Митю как «малого ребенка» [Достоевский 1972–1990, 14: 372]. Их восприятие основано на рассудительности: Митя похож на ребенка в своей беззастенчивой зависимости от других, таких как Андрей. Вспомнив о смирении, подобающем в общении с другими творениями, Митя способен обратиться к Богу с просьбой о прощении. Как и Коля в разговоре с крестьянином, Митя спрашивает, простит ли его Андрей «за всех», явно озадачив того последним выражением. Митя превращает их тройку в исповедальню, а Андрей исполняет роль священника: Митя приезжает в Мокрое, горячо моля Бога о прощении и о сохранении в нем способности любить, о ниспослании ему сил уважать свободу Грушеньки и достойно вызволить ее из сложившейся ситуации. А на тот случай, если он покончит жизнь самоубийством и попадет в ад, он обещает, что и там будет вечно любить Бога. Таким образом, благодаря Мите появляется еще один образ «ада с лазейкой», стоящий в одном ряду с теми, которые предлагают Зосима и Грушенька:

— Господи, прими меня во всем моем беззаконии, но не суди меня. Пропусти мимо без суда Твоего… Не суди, потому что я сам осудил себя; не суди, потому что люблю Тебя, Господи! Мерзок сам, а люблю Тебя: во ад пошлешь, и там любить буду и оттуда буду кричать, что люблю Тебя во веки веков… Но дай и мне долюбить… [Достоевский 1972–1990, 14: 372].

Молитва Мити подготавливает его к ироническому повороту событий и неожиданной благодати, которая ожидает его в Мокром: к радости от того, что Грушенька его любит, и чистилищным мукам допроса[228].