Истории земли Донецкой. От курганов до терриконов

– И в заключении о смерти написали причиной острую двустороннюю пневмонию… – Жена Игоря Конвалова шепотом выдавливала из себя каждое слово сквозь слёзы, рассказывая Семёнову о беде. – Историю болезни так, пролистали, сказали патологоанатому виднее… Вот такие дела, Олежек…

Какой-то представитель шахты говорил дежурные слова о выполненном долге, о спасенном поколении, о мужестве покойного, а в это время за спиной Игоря председатель горняцкого профсоюза шепотком обменивался мнениями со своим коллегой:

– За длинным рублем погнался, а оно ишь, как вышло. И зарплаты пятикратной на таблетки не хватило…

Игорь развернулся настолько резко, что профсоюзный лидер даже не успел поднять вверх скорбящий взгляд: резкий удар в переносицу заставил его согнуться с легким подвыванием.

– Скажи спасибо, что не в пятикратном размере получил, тварь… Прости, Гоша!

Семёнов положил свой букет гвоздик, перемотанный траурной лентой, в ноги покойному и вышел прочь из зала…

Заповедь

Православие на окраинах Руси утверждалось долго, ценой лишений, подвигов и жизней подвижников. Со времен татаро-монгольского ига в меловой горе на правом берегу Северского Донца нашли свое пристанище монахи христианской веры. Спасение от иноверцев и врагов православные находили в толще скалы. Возвышающаяся над рекой гора превратилась в укрепленный монастырь, где паутина тоннелей соединяла подземные храмы, кельи, усыпальницы, ощетинившись всего несколькими окнами-бойницами.

Сотни лет монахи несли свое послушание, распространяли в окрестных местах веру и знание. Не единожды обитель страдала от набегов вражеских, эпидемий, но пуще всего вредила властная немилость.

Екатерина Великая отобрала в казну все земли и повелела закрыть монастырь, но стараниями графа Потёмкина и двенадцати монахов Глинской пустыни со временем богоугодное дело было продолжено.

Развивался, жил и творил дела праведные мужской монастырь в Святых горах, но пришло время безбожников и долгие годы поругания над святынями. Только лишь после долгих поисков истины и правды, которую они нашли в вере, люди смогли признать свою ошибку, и вновь над Донцом засияли золотые купола, увенчанные крестами.

* * *

Стружка из-под стамески выходила ровными, одинаковой длины и толщины завитками. Сухая доска с каждым днем превращалась в произведение искусства – расчерченные завитки и элементы орнамента становились объемными фигурами и образовывали симметричный рисунок. Мастер руками снимал опилки, поглаживая будущий киот[139]. Тёплое дерево успокаивало его, отвлекало от дурных мыслей, которыми он жил последний год.

– Арсений, посмотри-ка… – Инок Павел отвлек от резьбы задумавшегося послушника. – По-моему, крепко приладил, да?

Арсений осмотрел «ласточкин хвост»[140], соединявший две части конструкции:

– Идеально подогнано…

– Приятно слышать из уст специалиста. – Павел подошел к полке, где стояло множество различных банок с морилками, и взял клей.

– Давно смотрю на тебя, Арсений, руки у тебя золотые, представление о красоте имеешь, да и имя необычное. Вроде и жизненным опытом еще не умудренный, а рассуждаешь здраво. – Павел разобрал разъем и стал наносить на него клей.

Послушник продолжил свое дело молча, строгая завитки один за одним. Его действительно звали Арсений. Редкое имя для человека его возраста. Он был поздним ребенком, и родители его назвали так не из-за желания выделиться, а в честь деда. Сеня с самого детства был странным в некотором роде – сторонился буйных одноклассников, постоянно дравшихся на переменах, никогда не ходил играть в хоккей на замерзший ставок, да и вниманием девочек был в юном возрасте обделен. Отец умер, когда Арсений учился в выпускном классе, а матушка его через пару лет. От глубокой депрессии его спасли любимая Аня и художественное училище, в котором он познавал тонкости живописи.