История любовных побед от Античности до наших дней

Разумеется, термины из воинского словаря по-прежнему использовались в некоторых руководствах по обольщению: «Вы, тот, кто уповает на славнейшую из побед — покорение женщины, да будет для вас примером образ воина; у вас обоих победы и поражения складываются из одинаковых факторов». В «Красном и черном» Жюльен Сорель недаром разглядывает мадам де Реналь «как противника, с которым придется сразиться», и ведет «дневник осады», когда ухаживает за маршальшей де Фервак. Но ведь не у каждого плечи достаточно широки для эполетов.

Наряду с приемами завоевателей, для более робких кавалеров требовалось свое искусство обольщения. Да и самым дерзким оно могло сгодиться в иных обстоятельствах: делить мужчин на категории, исходя из такого свойства, как наглость, было бы явным упрощением. Мимолетные интрижки, где уместен лихой гусарский наскок, отнюдь не исключают продолжительной осады, когда речь заходит о попытке соблазнить женщину своей жизни: тут и самый бравый становится робким. Стендаль, коллекционер приемов любовной стратегии, на практике был довольно беспомощен: Жюльен Сорель своими колебаниями обязан, видимо, именно ему. Он не любит мадам де Реналь, обольщает ее только затем, чтобы не презирать себя за слабость. Ирония судьбы: восторжествовать над ней ему помогает все та же слабость, когда он в слезах падает к ее ногам. «Но даже и в самые сладостные мгновения этот человек, жертва своей нелепой гордыни, пытался разыгрывать покорителя женских сердец и прилагал невероятные старания испортить все, что в нем было привлекательного». Для малодушных, стыдящихся самих себя, обольщать значит сыграть важную роль, позволяющую обрести самоуверенность. «И какую роль? Роль человека, привыкшего быть неотразимым в глазах женщин».

Такое же двойственное поведение было свойственно Делакруа. В 1822 году, гостя на каникулах у своего брата, молодой художник бойко приударял за Лизеттой, которую не находил особенно красивой: так, несколько «сальностей», которые ее «щекотали», да поцелуй, похищенный у нее в темном коридоре. Он мог также «рискнуть подхватить сифилис» с натурщицей или потискать на лестнице гризетку.

В иные моменты дерзость покидала художника. Так, его соседка Фанни отнюдь не была образцом свирепой добродетели. Она быстро смекнула, чего ему надо, когда они встретились у ворот: он добрый час докучал ей болтовней, только бы иметь повод войти в дом с ней вместе! «Ставя ногу на первую ступеньку лестницы, я еще не знал, что мне говорить, что делать, однако предчувствовал, что сейчас случится что-то решающее». Последовала молчаливая атака — манера робких ухажеров: он обхватил ее за талию, поцеловал, она не противилась. Но увлечь ее в свою комнату он не осмелился. «Должен ли я был зайти еще дальше?» Нет, он дает себе слово увидеться с ней завтра. Но на следующий день Фанни делает вид, что не замечает его. Он решается на крайнюю дерзость — оставляет свою дверь открытой. А она не приходит. Момент опьянения упущен, теперь она не испытывает к этому недотепе ничего, кроме презрения.

У Делакруа речь идет об особой черте характера, которую он в своем дневнике сам хладнокровно анализирует: свойственное ему почтение к женской чистоте заставляет его бояться отпора, между тем как «утомленный развратник» добивается куда большего успеха. С возрастом эта застенчивость парализовала его все сильнее даже в таких случаях, каких он прежде умел не упускать. Последовав за приглянувшейся работницей, он ищет и находит «все мыслимые подходы» к ней. Но в тот момент, когда осталось лишь приступить к делу, он изобретает для себя «самые смехотворные затруднения». Он ждет «первую встречную», но, «когда какая-нибудь подвернется, это его чуть ли не злит, раздражает надобность действовать, это его болезнь, сущий рак».

Романтизм так высоко расположил планку великой любви, что молодые люди почувствовали себя недостойными сего мистического опыта. «Неведомый Бог, Бог, который сильнее нас, овладел нами и нашими судьбами» — так писала Мари д’Агу о своей встрече с Листом. Как, имея подобные притязания, согласиться сбавить их? Столь высокие запросы женщин замораживали мужские поползновения. В своей работе 1805 года Эскироль обвинил романы в том, что они, внушая девушкам «понятие о воображаемом совершенстве, которое они жаждут обрести, но обречены на отчаяние, ибо нигде его не находят», вызывают у читательниц предрасположенность «ко всевозможным нервным срывам, к душевному расстройству». Если в классическую эпоху образование вовсе не подготавливало девушек к половой жизни, то ханжество XIX века оставляло их в полнейшем неведении любви как она есть. Анн-Мари Сон исследовала проявления последствий подобных запретов в сфере девичьего образования по протоколам судебных заседаний той эпохи. Они представляли себе любовь исключительно как душевную экзальтацию.