История любовных побед от Античности до наших дней

Малая толика — и ничего больше. Флирт обновил взгляд на отношения между мужчиной и женщиной: двусмысленная игра, желание внушить любовь, ее не испытывая, без малейшего риска и без завтрашнего дня. Сближение физическое, зачастую даже без слов. Оно происходит как игра рук, взглядов, умело дозированных прикосновений. Искусство такого обольщения, ни к чему не ведущего, в том, чтобы, стремясь возбудить желание, создать иллюзию, будто все возможно. «Скользнуть сперва взглядом, потом коснуться ладонью, задеть сначала одежду, потом осмелиться дотронуться до кожи, сжать руку, а там и обнять — вот и весь смак подобных предприятий», — пишет Андре Рок. Эта игра неутоленного желания строится только на взглядах и прикосновениях. «Многие мужчины и женщины, опытные во флирте, при таких обстоятельствах упорно избегают проронить хоть слово, чтобы себя не выдать; им нравится это взаимное возбуждение половой чувственности, столь незавершенное, что дальше некуда», — замечает Юг Лагранж.

Флирт учит сдерживать свои сексуальные порывы, в этом смысле его можно бы уподобить кампаниям по пропаганде целомудрия, что проводились в Америке XIX века. Возбуждение, достигаемое посредством допустимой интимности без риска утратить честь, должно оставаться под контролем, дабы ни в коем случае не преступить последний барьер до брака. Недаром флирт появился в эпоху, когда предметом рефлексии стал инстинкт продолжения рода, в то время как предшественников интересовали любовные переживания. Теперь же с легкой руки Эскироля и Шопенгауэра в этих переживаниях приучились видеть излюбленную еще Дидро «тестикулярную основу». И все, вплоть до Фрейда с его теорией сублимации, сходились на том, что этот инстинкт надлежит подавлять.

При всех своих различиях галантность и флирт — вполне сопоставимые свидетельства эволюции нравов. Они совпали по времени с появлением робких проблесков эмансипации женщины: ее мнение стали принимать в расчет, она позволяет себе некоторые авансы и даже, вступая в брак по родительскому сговору, хочет прежде влюбиться в своего мужа. И как ни затруднительно установить в этом случае причинно-следственную связь, отмечен неоспоримый факт — именно тогда в женской популяции начались физиологические изменения: возраст первых менструаций (16 с половиной лет в 1850 году) к 1990-му понизился до 12 с половиной, то есть за четверть столетия он уменьшился на год. Любительницы флирта созревали раньше, чем романтические девы дней былых. Что же удивительного, если они и рисковать начинали рано: Мария Башкирцева в пятнадцать лет, Катрин Поцци — в шестнадцать? Средний возраст первого брака, по крайней мере для девушек, тоже уменьшился со времен Третьей республики: с 26 лет в XIX веке он к 1900 году снизился до 24, а в 1972 году составлял уже 22 с половиной. Девушек, так рано достигающих зрелости, и завлекать стали по-другому, иначе, чем встарь.

Мария Башкирцева принялась копить свои невинные приключения в 1874 году, когда гостила в Спа; ей было пятнадцать. Ей нравилось возбуждать желание, излишние дерзости, как и робость мужчин, ее раздражали, она ввязывалась в затруднительные ситуации. Самым напористым из ее воздыхателей оказался барон Шарль Жерике д’Эрвинен. Он начал с двусмысленных жестов, повторение которых становилось подозрительным: брал девушку за руку, трогал ее шляпку, во время разговора похлопывал по плечу. Потом его выходки стали более дерзкими, что вызывало у нее различные реакции. Возмущение, когда ему вздумалось снять с нее шляпку: «Маленький паршивец, что за манеры!» Волнение, когда он сжевал огрызок съеденной ею груши. Через неделю после того, как был ей представлен, он пожелал продвинуться поближе к цели. Предложил Марии опереться на его руку, а когда она это сделала, схватил ее за руку так, что ей пришлось вырваться. Она находила его отвратительным, циничным: «Он только и делает, что старается дотронуться до моей ноги, пожать руку или даже поцеловать, придвинуться совсем близко, уставившись мне в глаза, и все это выглядит так профессионально.»

Ход событий стал неуправляемым, так что матери пришлось вмешаться. Сначала она урезонивала свою дочь, требуя, чтобы та больше не позволяла себе таких интимностей с чужим мужчиной. Потом пыталась усовестить Жерике, который угрожал объявить о своей страсти прилюдно. Однажды он даже осмелился в шутку приподнять подол Марии концом своей трости, что навлекло на него выговор ее матери. За ухаживанием, поначалу пристойным, последовала череда игривых дерзостей, дошло уже до подарка — веера. Мария, хоть и была взволнована, стала избегать его, и отъезд барона положил конец этому неуклюжему прологу несостоявшейся идиллии.