История любовных побед от Античности до наших дней

Интерес этих сюжетов, разумеется не единственных в своем роде, но наиболее известных в римской истории, состоит в том, что оба эти случая приводят к падению правящего режима. Поводом восстания против Тарквиния Гордого, последнего римского царя, стала смерть Лукреции; гибель Виргинии положила конец правлению децемвиров — десяти судей, наделенных абсолютной властью для составления «законов XII скрижалей». В обоих случаях смерть становится прибежищем поруганной чести. В обоих случаях виновниками оказываются представители местной власти, злоупотребившие своим положением. Насилие над Лукрецией не вызвало бы такого резонанса, если бы не было совершено императорским сыном. Надругательство над женщиной здесь воспринимается как нечто большее, чем просто акт насилия, это еще и употребление во зло мужской силы того, кто призван ее беречь для более возвышенной надобности — во имя защиты родины, и уж тем паче не вправе обращать эту силу против семейной чести. Такое дело пахнет государственным переворотом, или, по крайней мере, это проблема безусловно политическая. Изнасилование Лукреции и Виргинии нетерпимо, поскольку перед лицом абсолютной власти государства такие факты заставляют римского патриция почувствовать себя уязвленным в самом заветном — своей личной власти отца и мужа.

Это приравнивание сексуального насилия к деспотизму придает кадрежу чуть ли не достоинство республиканской добродетели. Если верить Цицерону, Красс видел в красноречии, способном привлекать внимание многолюдных собраний, отличительное свойство свободных народов. Опасность демагогии именно в том, что можно применить власть слова, чтобы «обольстить народ», отвратить его от морали, подобно Друзу, который свое дарование ритора использовал скорее для того, чтобы ниспровергнуть Гракха, нежели чтобы утвердить справедливые законы.

Такое двусмысленное сопоставление политического соблазнения с любовным возникает в истории Верра, не слишком щепетильного в обращении с законом богача, против которого выступил с обличениями Цицерон. Не обладая ни воображением, ни талантами, он в погоне за утолением своих страстей мог рассчитывать лишь на насилие, без всяких тонкостей. Но, получив назначение на Сицилию, он отправился туда в сопровождении вольноотпущенника Тимархида, чье красноречие было к его услугам. «В искусстве сбивать с пути женщин», как и «дурачить народ», он был одинаково ловок. Что до женщин, Тимархид был горазд «преследовать их по пятам, приставать, заводить разговор, развращать, пускать в ход любые уловки такого сорта, и все это с редким умением, столь же дерзким, сколь бесстыдным, какого только можно пожелать». Это Цицероново описание — настоящий сценарий кадрежа. Причем двусмысленность пассажа, по видимости направленного на то, чтобы обвинить вольноотпущенника, развращающего женщин на потребу Верра, на самом деле подготавливает почву для другого обвинения — во взяточничестве.

Назвать же кадреж республиканским искусством можно потому, что он предполагает свободу отказа, тогда как сексуальное насилие, подобно диктатуре, обходится без добровольности. Если грекам надобность в соблазнении открылась благодаря гомосексуальной практике, то римляне столкнулись с подобным опытом в отношении вольноотпущенниц. Ведь обольщение замужней женщины было и впрямь немыслимо: наказание, положенное за супружескую измену, было слишком сурово, и пример Лукреции жил в памяти Рима. О том, чтобы приударять за девушками, тоже речи быть не могло: разврат (связь женатого с разведенной), блуд (между двумя разведенными), соблазнение (в отношении девицы, находящейся под покровительством отца) — все это было в равной мере наказуемо. Плотские сношения, согласно римскому праву, регулировались законами о чистоте крови. Не навлекая на себя порицания, можно было любить рабыню, куртизанку, иноземку, вольноотпущенницу — при условии, что в их жилах не текла римская кровь. Но любовь, обращенная к той, чья семья удостоена гражданства, будь эта женщина патрицианкой или плебейкой, замужней, вдовой или разведенной, преследовалась законом неукоснительно.

Отзвук этих запретов запечатлен в литературе, подчеркивающей исключительно низкое положение женщин, становящихся объектом домогательств. Это был способ ускользнуть от зоркости цензуры. Ныне, когда столетия, пролетев, стерли из памяти читателей эту особенность римских законов, остается впечатление, что речь там идет о продажной любви. Однако будем точны: если у Плавта женщинам платят за любовь, значит, они рабыни. И если тактика обольщения состоит преимущественно в том, что их осыпают подарками, причина проста: женщин, даже вольноотпущенниц, римляне всегда считали объектами купли-продажи.