История любовных побед от Античности до наших дней

Такой иерархический подход к чувствам и мода на «любовь издали» могли бы иметь прискорбные последствия для традиций любовного сближения. По сути, тогда на долгое время в умах возобладала идея, что истинная любовь воспаряет над всеми чувствами, включая даже зрение, так что нет необходимости видеть того или ту, с кем собираешься вступить в брак, была бы только репутация достойна похвалы. Но, к великому счастью, все это осталось по преимуществу литературной темой, которая впоследствии будет сильно возмущать здравый смысл эпохи Ренессанса. Пикколомини устами Эвриала объявит плотское обладание «подлинным залогом любви». «А что воистину преступно, так это не схватить счастье, когда оно идет тебе в руки». Что до старинной куртуазии, послушаем Брантома, как он говорит о наслаждении, что якобы познал Тибо Шампанский с королевой Кастильи: «Совершенство любви в обладании, а обладание невозможно без прикосновения, ведь совершенно так же, как голод и жажду нельзя утолить и смирить иначе, нежели едой и питьем, так и любовь не обходится ни зрением, ни слухом, но требует объятий, поцелуев и Венериного обычая».

Да, в XVI веке любовная стратегия приобретает более плотский характер.

<emphasis>Глава IV</emphasis> ВОЗРОЖДЕНИЕ И ВЕЛИКИЙ ВЕК — ЗОЛОТАЯ ПОРА ГАЛАНТНОСТИ

Ренессансные гобелены Эпиналя, где все вперемешку — любовницы Франциска I, «летучий эскадрон» Екатерины Медичи и миньоны Генриха III, создают впечатление отменной легкости контактов между полами. Однако воцарившаяся в ту эпоху свобода нравов коснулась не всех социальных слоев, не всех регионов, не всех поколений. К тому же XVI век более чем все предыдущие эпохи регламентировал манеры и правила общения между людьми, уравновешивая особо суровым принуждением свободы, с которыми в других отношениях мирился.

«Галатео» Джованни делла Каза (1552–1555) учит молодого человека управлять своими действиями «не по собственной прихоти, а исходя из соображений приятности для тех, у кого он принят». Это ведь и есть принцип обольщения, распространенный на всю совокупность общественных контактов. Примечательно, что об отношениях мужчины и женщины там вообще не упоминается. То же и в «Придворном» Кастильоне, настольном руководстве по придворному этикету, понимаемому как изысканное обаяние, служащее «приправой ко всем вещам». Это особое изящество, требующее непринужденности (sprezzaturà), не допускающее впадения в аффектацию, — своего рода искусство сохранять естественность в любом мыслимом положении. Здесь также умение обольщать, лишаясь своей специфической направленности к любовному завоеванию, оборачивается искусством достойно и красиво жить, отличающим придворного.

Эти новые правила ограничивают возможность применения стародавних уловок любовного заигрыванья. К примеру, козырять своими прелестями можно лишь тогда, когда это оправдано обстоятельствами. Не следует смеяться без причины, чтобы показать красивые зубы, или снимать перчатки лишь затем, чтобы дать кое-кому полюбоваться на твои руки. Зато приподнимать юбку, проходя по улице, так высоко, что видна стопа и даже небольшая часть голени, значит обнаруживать «особую грацию», ибо, уточняет Кастильоне, этот жест естествен.

ТРИ ЖЕНЩИНЫ

Средневековая куртуазия различала высокое почтение, обращенное к госпоже, уважение, проявляемое к супруге, и презрение, приберегаемое для продажной женщины, камеристки или простолюдинки, годным лишь для удовлетворения мимолетного желания. Границы между этими категориями прочерчивались весьма отчетливо, даже если порой казалось, будто они начинают размываться. Такие понятия не могли не влиять на манеру обращения с женщиной.