История любовных побед от Античности до наших дней

Поэтому честная женщина, та, которую можно взять в жены, должна быть неопытной. Наивная Аньес из «Школы жен» — это ведь уже идеал XVI века. Брантом повествует о некоем дворянине, который во время первой брачной ночи замечает у своей жены «склонность к легкому извивающемуся шевелению, каковая обыкновенно не присуща новобрачным», и по этому признаку заключает, что он здесь не первый; будучи фаталистом, он ограничивается вздохом: «Ах! Я их уже имею!» (то есть рога) — с тем и «продолжает свой путь». Тот же Брантом подчеркивает, что если мужья «обучают своих жен на их собственном ложе множеству похотливых штук, непристойностей, разных там поворотов и новых способов», они тем самым внушают им желание испробовать все это с другими. Нет никакого резона «развратничать» со своей женой, словно с потаскухой: единственная цель брака — продолжение рода, а отнюдь не «беспутное, непотребное наслаждение». Монтень придерживается того же взгляда. «Семь свободных искусств любви» предлагают этим придирчивым мужьям критерий, за точность коего я бы не поручился: у женщины, пока она девственна, прожилки в глазах красны, а когда она теряет невинность, они становятся голубыми.

Впрочем, понятия эпохи не столь однородны, как-никак мужья понимают, что, если хочешь получать в браке удовольствие, лучше иметь супругу ловкую, знающую толк в «легком извивающемся шевелении». Так что Брантом советует брать в жены такую, что была «немножко шлюхой», но остепенилась: из чистой выйдет гордячка, а грешница покорна из страха, что ей напомнят о ее шалостях; к тому же супруг будет поражен в самое сердце малейшей провинностью жены, что никогда не грешила; а коль скоро так и сяк рогов ему не миновать, уж лучше пусть их наставляет та, которой обладать слаще… Что до Бероальда де Вервиля, он полагает, что женщина стоит больше, чем девица, поскольку уже лишена невинности и приобрела «форму более значительную и совершенную, чем ранее». «Бог создает деву, но женщину из нее делает мужчина».

Если верить Шольеру, изобразившему сцену спора знатных господ о том, что предпочтительнее — брать в жены уродину, обреченную оставаться добродетельной, или красавицу, весьма вероятно непостоянную, это нешуточная дискуссия. Один с пеной у рта настаивает, что наслаждение в браке необходимо, тогда мужчина не пойдет искать его на стороне. А потому нет ничего лучше красивой жены! А коль скоро приходится быть рогоносцем или, по крайней мере, рисковать стать им, так пусть рогами тебя наградит женщина, блистающая красотой, — как бы то ни было, ею можно обладать с наслаждением.

Однако не станем слишком торопиться принять новый взгляд на супружеские услады, которые вдруг так повысились в цене. Диалог персонажей Шольера и в самом деле принимает форму настоящего диспута: второй собеседник занимает прямо противоположную позицию и берет на вооружение испытанный христианский тезис: красота дается лишь на время, не следует основывать на столь преходящем фундаменте вечный союз. Последнее слово останется именно за этим господином, утверждающим, что слишком красивая жена сократит дни своего супруга, побуждая его умножать жертвоприношения на алтарь Венеры, что для организма изнурительно!

ПЕРВАЯ РОЛЬ ЖЕНЩИНЫ — СУПРУГА

Чтобы строить куры молоденькой девушке, надобно сначала заручиться согласием ее родителей. Она, конечно, может тоже сказать свое слово, но его вес невелик, все зависит от власти главы семейства. В архивах герцогского рода де Ла Тремойль сохранились письма, которые предшествовали состоявшемуся 11 марта 1598 года бракосочетанию Шарлотты — Брабантины де Нассау-Бурбон из рода д’Ауренга (к тому времени фамильное имя уже звучит на современный манер: «…из рода герцогов Оранских») и Клода де Ла Тремойля, герцога де Туар. Там содержатся только послания, которые вручались девушке, но ничто не свидетельствует о том, что она писала своему нареченному, да и последний никогда сам к ней не обращался.

К весне 1596 года девице Оранской сравнялось пятнадцать лет, и ее тетушки стали письменно намекать, что душа радуется ее расцветающей красоте. В переводе на более обыденный язык это значило: пора подумать о браке. Первым претендентом на эту партию стал юный, лишь ненамного старше Шарлотты, герцог де Роган. Ему потребовались два посредника. Он потолковал об этом, как мужчина с мужчиной, со своим приятелем Лавалем, дальним родственником девушки. Потом мать Лаваля, как женщина к женщине, накатала ей многословное беспредметное послание от 20 марта 1596 года. Зато краткий постскриптум четко подводил черту: «Мадемуазель, достоинства господина де Рогана таковы, что его ни в малой степени не унизит, если мой сын заверит вас, что он является вашим покорным слугой. Позвольте же ему считать себя таковым и, если вам угодно, уведомить о сем вашего дорогого братца, которого он чтит всем сердцем, в надежде на его милостивое расположение». Дорогой братец — не кто иной, как Генрих Нассауский, а он умеет утверждать свою волю, даром что ему от роду двенадцать.