История против язычников

Тем не менее, несмотря на все вольные или невольные заимствования из языческой историографии и историософии, Орозий остается благочестивым писателем. Для него Бог, безусловно, инициатор и координатор истории, а также режиссер всего исторического процесса, имеющий представление не только о конечной его цели, но и определивший его логику.

Попытки уложить исторический процесс в рамки какой-либо модели или схемы традиционно предпринимались как языческими, так и иудейскими, а вслед за ними и христианскими интеллектуалами. Одна из наиболее популярных моделей мировой истории, предложенных христианами, была основанная на аллегорическом толковании первых глав Книги Бытия концепция истории как особого повторения Недели Господнего Творения. Отталкиваясь от тезиса апостола Павла о дне Господнем как тысячелетии, сначала Иустин Мученик[68] и Ириней Лионский, а затем Лактанций утверждали, что история будет длиться шесть тысячелетий.[69] Концепцию истории как земного повторения Великой Недели Господнего творения довел до совершенства Августин, соединив ее с языческой теорией исторических возрастов.[70] Гиппонский епископ не только предположил, что история делится на шесть эпох, но и выделил рубежи между «земными днями», определив для каждого века количество составляющих его поколений. Стержнем данной концепции становилась исключительно история избранного народа:

первый век (младенчество) включал десять поколений и длился от Адама до потопа;

второй век (детство) — десять поколений от потопа до Авраама;

третий век (отрочество) — четырнадцать поколений от Авраама до Давида;

четвертый век (молодость) — четырнадцать поколений от Давида до переселения в Вавилон;

пятый век (зрелость) — четырнадцать поколений от переселения в Вавилон до Христа;

шестой век (старость) — от Воплощения до Страшного Суда;

седьмой век — век праведников после Страшного Суда (Х.14; XVI.43; XXII.30).[71]

Орозий, безусловно, был знаком с подобными подходами к моделированию исторического процесса. Более того, в шестой книге, предлагая собственную трактовку чудес, сопровождавших въезд Октавиана Августа в Рим, он прямо говорит о дне Господнего явления как образе всего периода Римской империи (VI.20.7). Наряду с этим Орозий также указывает и на свое знание языческих теорий, в частности теории исторических возрастов. Так, он связывает рождение в Риме Республики и введение консулов с наступлением отроческого возраста (adulta aetas) Рима (II.4.15). Однако ни концепция Великой Недели, ни теория возрастов не стали для Орозия определяющими в его подходе к выработке исторической модели.

Во второй книге «Истории против язычников» Орозий формулирует важнейшую для своего сочинения теорию перехода Империи (translate imperii), которая в дальнейшем окажется важнейшей составляющей политических и историософских концепций средневековья. Он обращает внимание читателя на то, что истории известны четыре великие Империи: Вавилонское царство, располагавшееся на востоке, Карфагенское, лежавшее на юге, Македонское — на севере, и Римское, олицетворяющее для Орозия власть запада.[72] Географический принцип, лежащий в основе перехода власти от народа к народу, на который обращает внимание автор «Истории против язычников», не только определяет общее для эллинистической литературы представление о движении мировой истории с востока на запад, но и, по сути, замыкает саму историю. История у Орозия пространственно ограничивается. Мы не просто сталкиваемся с желанием испанского пресвитера написать настоящую всеобщую историю, не оставляя без внимания ни один из регионов круга земного.[73] Географически завершенная историческая модель Орозия подчеркивает конечность самой истории, завершение которой прочно связывается с грядущим и неизбежным уничтожением Римской империи.