История против язычников

В ряде моментов отношение Августина и Орозия к языческим богам схоже. Подобно Августину, испанский пресвитер часто критикует лживость ауспиций и двусмысленность предсказаний оракулов. Он не только вспоминает о знаменитом предсказании дельфийского оракула по поводу надежд Пирра на войну с Римом (IV.1.7),[64] но и неоднократно подчеркивает, что римляне часто одерживали победы вопреки предсказаниям авгуров.[65] Также объектом критики Орозия становится вера римлян в богов, которые не только не сделали Рим счастливым, но и не смогли воспрепятствовать приходу в мир Христа (VI. 1.10-23). Однако в тех случаях, когда Августин говорит о прямом вмешательстве богов-демонов в ход событий, Орозий предпочитает видеть исключительно человеческую драму.

Наиболее показательным оказывается пример изложения событий гражданской войны Суллы. К этой войне обращается как Августин (II.23-25), так и Орозий (V. 19-21). Августин изначально переносит рассмотрение истории на метафизический уровень. История Суллы сводится им к череде вмешательств в исторический процесс языческих богов-демонов, которые своими побуждениями и собственным примером развращают человеческие нравы, заставляют людей совершать недостойные поступки. Рассказ начинается с воспоминания о первом походе Суллы на Рим против Мария (II.24). Единственно важная для Гиппонца информация, касающаяся этого похода, — сообщение о гаданиях, проведенных гаруспиками накануне захвата Города, в которых предвещался благополучный для Суллы исход предприятия. Далее Августин пишет о посулах Юпитера уже во время войны с Митридатом и накануне второго похода Суллы на Рим. В итоге автор «Града Божьего» возлагает всю вину за жестокость, порожденную Суллой и сулланскими порядками, на языческих богов, поощрявших активность Суллы, когда следовало бы, напротив, обуздывать его спесь; демоны, выдававшие себя за богов, своими знаками, обещаниями и, как мы увидим далее, примерами толкали Суллу и римлян на преступления (II.24). В результате подобного рассмотрения истории человек у Августина, ведомый ко греху демонами, перестает быть активным участником исторического действия.

В отличие от Августина, Орозий весь конфликт Гражданской войны Суллы сводит к человеческой драме, главными участниками которой оказываются сам Сулла и его политический антагонист Марий. Ни о каком вмешательстве Бога или демонов в ход истории нет и речи. Особенно очевидным отход Орозия от августиновской версии Сулланской войны становится при обращении к так называемой истории о двух братьях. Ее излагает Орозий, прежде чем перейти к рассуждению о феномене гражданской войны (V. 19.12-16). История эта такова: после сражения войск сулланца Гнея Помпея с отрядами марианца Сертория один из воинов Помпея обнаружил среди павших своего брата, сражавшегося на стороне противника, который был убит его собственной рукой; осознав вину, воин покончил с собой, пронзив себя мечом. Рассказ об этом братоубийстве приводит и Августин (II.25). Доказывая, что дохристианская история есть блуждание человека среди козней и обманов демонов, Августин переносит акцент на предшествовавшее битве чудо, в котором были явлены сражавшиеся между собой боги. Это чудо, как пишет Августин, демоны показали в качестве примера для подражания: «...чтобы подобное зло [братоубийства] не вызывало отвращения, а, напротив, чтобы жажда к злодейским кровопролитиям разгоралась еще сильнее, демоны, которых они [римляне], считая за богов, почитали и которым поклонялись, решили явиться людям сражающимися меж собой, чтобы гражданское чувство не боялось подражать таким битвам, и чтобы человеческое злодейство обретало оправдание в божественном примере» (II.25). Упомянутое братоубийство, о котором далее сообщает Августин, оказывается уже результатом вмешательства демонов в историю. Орозий, безусловно, знал августиновскую версию этого события. Однако для него, делавшего акцент на проблеме греховной природы человека, важно было показать, что даже ужасное братоубийство своим примером не смогло остановить борьбу партий и положить конец гражданской войне. Вся историческая драма лишена у Орозия открытого вмешательства трансцендентных сил и решается на уровне межчеловеческих отношений. Потому именно человеческая природа становится объектом критики Орозия в его риторическом отступлении, завершившем рассказ о трагедии двух братьев (V.19.14-16).