История против язычников

Обнаруженная Орозием повторяемость, безусловно, обусловливает для него непрерывность и единство исторического процесса.[87] Однако главное, что христианский историк в этой повторяемости, некоей закономерности увидел участие Бога, «автора времен» (I.3.4), в организации истории. Данная модель для него, конечно, доказательство предопределенности исторического процесса. В начале второй книги своей «Истории» Орозий свой рассказ о четырех Империях предваряет рассуждениями о роли Господа в мире. Сама череда Империй для него является результатом «невыразимого определения» (II. 1.5). Вступая в историософскую полемику с язычниками, Орозий обещает дальнейшим рассказом доказать, что историей руководит Божий Промысл, а не человек и не случай: «Я ясно покажу, что все эти события были устроены с помощью невыразимых таинств и по глубокому суждению Бога, а не человеческими силами или по неопределенным случайностям» (II.2.4).

Теория преемственности мировых Империй, конечно, служит Орозию доказательством собственного оптимизма в разговоре с единоверцами.[88] Благодаря хронологическим подсчетам, сколь бы фантастичны они ни были, Орозий мог наглядно продемонстрировать беспочвенность опасений, родившихся у христиан после падения Рима под ударом готов. Дело в том, что задолго до Орозия христианские писатели на основе экзегезы Даниилова пророчества, то есть в рамках концепции перехода власти, тесно связывали грядущую неизбежную гибель Римской империи с приближением Страшного Суда. Такие апологеты, как Тертуллиан в «Апологетике» (Tertull. Apol. 32.1) и Лактанций в «Божественных установлениях» (Lact. Div. inst. VII.25.6-8),[89] утверждали, что именно Рим олицетворяет собой последнюю великую Империю на земле.[90] Падение же Рима под натиском готов лишь усилило эсхатологические чаянья христиан. Орозий, отталкиваясь от идеи подобия Вавилонской и Римской истории, с уверенностью мог заявить своим отчаявшимся единоверцам, что, несмотря на вторжение готов, Рим, не проживший «вавилонского времени», еще достаточно долго будет благоденствовать.

В то же время, Орозий обращает особое внимание не на подобие, а на основное различие между Вавилоном и Римом. Главное, что, по его мнению, отличает первое и последнее царство, это появление в римскую эпоху христианской веры и христианских императоров: «И у Вавилона, и у Рима было сходное возникновение, сходное влияние, сходное могущество, сходные времена, сходные блага, сходные несчастья, но все же не был одинаков их исход и упадок. Ибо тот [город] утратил власть, этот сохраняет; тот осиротел после убийства царя, этот, поскольку невредим император, безмятежен. Почему же так? Потому что там в царе была наказана невоздержанность страстей, здесь в царе пребывало непрерывнейшее благочестие христианской религии; там без почтения религии безумный произвол порождал жажду сладострастия, здесь были христиане, которые смогли уберечь [город], христиане, благодаря которым можно было уберечься, христиане, благодаря эпохе которых и в эпоху которых может быть пощада» (II.3.6-7). Идея превосходства христианских времен, провиденциально связанных с эпохой императорского Рима, насквозь пронизывает «Историю против язычников» Орозия.