История против язычников

Не менее важным для Орозия становится обоснование того, что сама Римская империя, вознесенная на вершину мирового господства не языческими богами, а Творцом, возвышена для торжества христианства. Вопрос о миссии Рима в истории Спасения становится ключевым для всей концепции мировой истории Орозия. При этом он обращается к концепции Мелитона Сардийского и предложенному этим апологетом важнейшему синхронизму «Христос — Август».[95]

Уже в первой книге своей «Истории» Орозий разрабатывает хронологическую связь между началом правления Августа, т. е. образованием Империи,[96] и рождением Сына Божьего.[97] Так, говоря в первой главе о протяженности важнейших исторических периодов, Орозий в качестве одного из рубежных событий называет сорок второй год правления Августа, когда родился Спаситель: «От Нина же или от Авраама до Цезаря Августа, то есть до рождения Христа, которое случилось на сорок втором году правления Цезаря Августа... исчисляется две тысячи пятнадцать лет» (I.1.6). Появление тезиса об общеисторической значимости фигур Августа и Христа в самом начале сочинения, где античным христианским историком определяются фундаментальные положения его собственной концепции, делает самый тезис ключом к пониманию не только собственно христианской, но и языческой истории, ключом к пониманию истории вообще.

Тема, заявленная в начале произведения, становится центральной для финала шестой книги,[98] где Орозий возвращается к тезису о временном совпадении прихода в мир Спасителя и правления Августа. Так, автором «Истории против язычников» отмечается тот факт, что торжественный въезд Октавиана в Рим в 725 г. от основания Города, когда в знак установления мира был закрыт храм Януса, а сам Октавиан впервые был встречен именем Августа, произошел в восьмые иды января, в праздник Богоявления (VI.20.1-3).[99]

В еще большей степени, чем его предшественники, Орозий превращает указанный синхронизм в провиденциальную связь двух событий, развивая, по словам Эриха Петерсона, «подлинную теологию Августа».[100] В качестве доказательства провиденциальной связи между приходом Спасителя и достижением высшей власти Августом, он использует рассказы язычника Светония о чудесных явлениях, сопровождавших жизнь Октавиана. Во-первых, он вспоминает о появлении во время первого вступления Октавиана в Рим радужного кольца вокруг Солнца, «которое словно бы указывало на того единственного, самого могущественного в этом мире и самого блистательного на этой земле, в чье время должен прийти Тот единственный, Кто сотворил само Солнце и всю землю и управляет ими» (VI.20.5). Во-вторых, указывает на то, что «из таверны на протяжении целого дня изливался обильнейший ручей оливкового масла», предвещавший приход «помазанника», в то самое время, когда Октавиану навсегда была вручена трибунская власть (VI.20.6). Более того, эти чудеса, а также некоторые политические шаги Октавиана Августа (возвращение рабов их хозяевам, освобождение от долгов римского народа) становятся для Орозия прообразами грядущего Спасения и Суда: «Очевиднейшие знаки на небе и чудеса на земле указывали при верховенстве Цезаря и при римской власти на протяжении всего дня (то есть на протяжении всего времени Римской империи) на Христа и пошедших от Него христиан (то есть на Помазанника и помазанных от Него), готовых вот-вот появиться из таверны (то есть из гостеприимной и щедрой Церкви), подобно полноводному и нескончаемому потоку, а также [показали] возвращение Цезарем всех тех рабов, которые знали господина своего, и, с другой стороны, предание на смерть и мучения прочих, которые господина не назвали, наконец прощение при Цезаре долгов грешникам в том городе, в котором само по себе истекало масло» (VI.20.7). Наряду с тем, что Орозий проводит идею синхронного рождения Империи и Христа, он активно доказывает, что собственно сама «власть Цезаря Августа была подготовлена ради приближающегося прихода Христа» (VI.20.4), т. е. подчеркивает позитивную роль Рима в истории Спасения. При этом Орозий воспроизводит идеи, уже утвердившиеся в литературе благодаря христианским апологетам и, в особенности, благодаря Оригену и Евсевию.

В своей полемике с Цельсом Ориген уже неоднократно со всей решимостью высказывался по поводу провиденциальной связи между Римской империей, принесшей объединение народов и спокойствие в мир, и евангельской проповедью, которая благодаря этим самым политическим изменениям только и смогла стать успешной.[101] Отталкиваясь от теории Мелитона и выводов Оригена, Евсевий в «Доказательстве Евангелия» также напрямую связал монархическую форму правления, установившуюся в Риме при Августе, с христианской верой. Для Евсевия безусловно, что войны и мятежи являются результатом социальной разобщенности, выражением которой является политеизм. В то же время Империя несет с собой мир, объединение народов под одной властью и одним законом, что создает благоприятные условия для проповеди единой веры.[102]