История против язычников

Большая часть «Истории против язычников», шесть первых книг, посвящена рассказу о дохристианском прошлом человечества. Предприятие Орозия было исключительным для всей христианской литературы первых веков ее существования. Впервые именно Орозий предложил в своем труде литературную версию языческой истории, написанную с точки зрения христианина. Первая попытка по-новому оценить и изложить древнюю историю великих народов оказалась столь удачной, что именно «История против язычников» оказалась одним из основных источников информации о далеком прошлом для средневекового европейца. Отдавая себе отчет в том, что активное использование нашим автором античных сочинений приводило к автоматическому заимствованию целого ряда идей, выработанных классиками исторической литературы, в настоящей главе мы сосредоточим наше внимание, главным образом, на представлениях Орозия о дохристианском прошлом в рамках истории Спасения.

Справедливо признавая литературное новаторство Орозия, мы тем не менее не должны забывать и о том, что задолго до этого испанского пресвитера в христианской литературе уже были выработаны некоторые весьма принципиальные подходы к оценке дохристианской истории. Важнейшими из них оказывались противоположные друг другу концепции исторического прогресса по мере приближения к Высшему Богоявлению и постепенной деградации человечества, которая и вызвала приход на землю Спасителя. При этом идеи, сформулированные раннехристианскими апологетами и экзегетами, объясняли логику как ветхозаветной, так и греко-римской истории. Апологеты II-III вв., в частности Татиан и Феофил Антиохийский, доказывая вторичность грекоримской цивилизации относительно варварской (прежде всего иудейской) и зависимость от нее, признавали, тем не менее, вслед за эпикурейцами, прогресс в истории мировой цивилизации.[105] Этот прогресс обнаруживался в первую очередь в таких позитивных изменениях, как появление ремесел, городов, законов, публичной власти. Чем больше был автор зависим от античных концепций, тем активнее он связывал прогресс цивилизации с греко-римским прошлым. Так, Лактанций в своих «Божественных установлениях», следуя писателям евгемеровской школы, напрямую связал начало технического прогресса и развития государственности с историей неиудейских царей (Юпитер, Вулкан, Эскулап, Минерва), впоследствии обожествленных людьми.[106] Прогресс культуры, по мнению раннехристианских писателей, был просто необходим человечеству, чтобы со временем адекватно воспринять Истину. Постепенно идея прогресса в области культуры связывалась с оптимистической концепцией «приготовления к Евангелию», которую исследователи без труда обнаруживают у Евсевия Кесарийского.[107]

Не менее популярной в христианской апологетической литературе была пессимистическая оценка греко-римского прошлого до Воплощения Логоса. Уничтожение изначального монотеизма и появление язычества, по мнению защитников христианской религии, повлекло за собой разлад в человеческом мире. Следствием этого разлада стали войны, грабежи, насилие, упадок нравственности. С этой точки зрения даже достижения цивилизации оказываются шагом вынужденным и не всегда позитивным. Наиболее последовательно в латинской апологетике эта концепция проведена у Лактанция в «Божественных установлениях». Так, история римской государственности оказывается у этого апологета результатом и неизбежным следствием религиозного отступления и нравственного падения. Возникновение консулата трактуется исключительно как необходимый шаг для поддержания несправедливости (V.6.2), законы же, выдуманные Юпитером, «несносны и несправедливы» (V.6.3). История культуры рассматривается столь же пессимистично. Более того, появляющаяся культура, в трактовке Лактанция, оказывается одним из условий сохранения и упрочения многобожия. Изобретение искусства ваяния пагубно, поскольку вместе с этим искусством появляются идолы, которым люди начинают поклоняться, забывая о Боге (I.15.4). После скульпторов «появились также поэты и, слагая для наслаждения поэмы, подняли тех [людей] на небо» (I.15.13). Ораторское искусство также не дало ничего положительного, а лишь покрыло истину «пеленой лжи». Вместе с «золотым веком» монотеизма для Лактанция уходит в небытие и эпоха истинных мудрецов, когда все люди были одинаково мудры (IV. 1.6). За ней последовал «ничтожный и несчастный век, когда на всей земле жило только семь мудрецов», к тому же эти люди, называвшиеся мудрецами, на деле таковыми не были (IV. 1.8). Несмотря на необычайный всплеск интереса к поиску истины, который пришлось пережить Греции, истина по-прежнему оставалась сокрытой от людей. Таким образом, само появление философии свидетельствует для Лактанция о падении человечества, подтверждает отступление его от истины. Античная языческая философия трактуется Лактанцием как тщетная попытка эту истину обнаружить.[108]