Юрий Ларин. Живопись предельных состояний

Что ж, в конце концов, кураторы, галеристы и арт-дилеры не обязаны «спасать всех подряд», филантропия не их профессия. Да и арт-критики не обязаны, если им почему-либо не интересно. Многие тогда ожидали для себя чуда, карьерного и финансового, и очень не хотелось тратить драгоценное время на что-то, казавшееся бесперспективным. Хотя все-таки вполне возможно настаивать на своих приоритетах, не пытаясь обесценивать и дискредитировать чужие, – особенно если оптом, без разбора. Условный «левый МОСХ», в частности, был ведущими «рыночниками от искусства» отринут именно чохом, без малейших попыток вникнуть в вопрос. На уровне, впрочем, менее декларативном, почти стихийном, художники эти в рыночные отношения все равно как-то вовлекались. Преуспели не многие.

Вот в такую московскую действительность и возвращался Ларин из своих поездок, привозя наброски для дальнейшей работы. Время от времени холсты эти находили себе владельцев, но попыток модифицировать плоды художественного труда под требования наставшей эпохи, то есть «вписаться в рынок», он не предпринимал. Во-первых, считал это ниже своего достоинства – и любые разговоры на тему арт-бизнеса обрывал своей излюбленной фразой «живопись лучше» (формулировка эта, как мы помним, имела еще и другую вариацию: «живопись лучше политики»). Во-вторых, даже при желании он вряд ли мог бы обозначить для себя нишу, в которую следовало угодить, чтобы понравиться промоутерам: критерии у тех оказались гораздо заковыристей, чем у по-своему простодушных советских идеологов. В-третьих, как мы знаем, ему было принципиально важно меняться сообразно не моде, а внутренней логике своего развития. Эта логика не годилась на роль консультанта по маркетингу, но она единственная могла служить оправданием любых живописных метаморфоз. Убрать ее – и какими тогда аргументами убеждать себя в том, что сегодня нужно делать что-то иначе, нежели вчера?

Ларин не любил экспериментов напоказ, но как художник менялся со временем довольно ощутимо – как раз потому, что откликался на зов интуиции. Стать к нему глухим, равнодушным ради «веяний времени»? Для Юрия Ларина это означало бы только одно – убить в себе художника, и такой выбор был совершенно немыслим. Стоит прислушаться к словам искусствоведа Елены Муриной, когда-то произнесенным в нашей с ней беседе:

Надо иметь в виду, что для него жизнь была сосредоточена только в живописи. В первую очередь внутренняя жизнь, но даже и внешняя, бытовая. Все остальное, кроме живописи, было чем-то сопутствующим.

Елена Борисовна принадлежала к числу тех, кто следил за творчеством Ларина «в режиме реального времени», навещая его мастерскую не столь уж часто, но с достаточной периодичностью, не реже раза в год, чтобы замечать любые сдвиги, даже незначительные:

Он регулярно звал смотреть свои новые работы. Приглашал меня, Иру Коровай (Ирину Георгиевну, художницу. – Д. С.), Женю Буторину (Евгению Иннокентьевну, искусствоведа. – Д. С.) – обычно в таком составе мы и приходили на эти просмотры. Садились, он ставил перед нами картину, выжидал некоторое время, затем ставил следующую. Потом пили чай и разговаривали. Если, допустим, я говорила, что одна из картин мне нравится больше других, он обязательно пытался выяснить – почему. Слушал внимательно, хотя не было ощущения, что он вдруг схватится и начнет что-то менять.

Некоторый «свой круг», не такой уж и узкий, оставался у Ларина и в эти годы – в его мастерской бывали коллеги-художники, искусствоведы, поэты, музыканты и просто те знакомые, старые и новые, кто проявлял интерес к его живописи. Изредка, но все же захаживали и покупатели, и галеристы. Надежда Крестинина вспоминает об одном из таких визитов:

Мы с Игорем (Камяновым, художником, мужем Крестининой. – Д. С.) туда приводили Андрея Герцева, который в 1990‐х занимался приобретением работ современных художников. Герцеву, кстати, работы Ларина понравились, но что-то у них не срослось.