Иван Грозный. Начало пути. Очерки русской истории 30–40-х годов XVI века

Однако сказать, что все было совершенно безоблачно, было бы неверно. Казус с князем Андреем Шуйским показал, что политический кризис, охвативший правящую элиту Русского государства, затронул и еще одну важную плоскость – служебные отношения. Об их значении для растущей прослойки служилых людей, в первую очередь детей боярских, отечественный историк И.Л. Андреев писал: «Служба, составлявшая неотъемлемую и немалую часть дворянского бытия, представляла собой вполне самостоятельный объект забот служилого люда. Она оказывала огромное воздействие на самосознание дворянства, его ценностные ориентации, модель поведения. В широком смысле слова служить, собственно, и значило жить»[271]. Служба эта носила в значительной степени личный характер – сын боярский служил конкретному государю, от которого он имел всякое жалованье, земельное и иное, а не абстрактному государству, и со смертью государя эти отношения разрывались и нуждались в возобновлении. Именно по этой причине после смерти Василия III повсеместно служилые люди приводились к присяге новому государю, обязуясь служить ему прямо, без хитрости.

Однако этот личный характер служебных отношений имел и обратную сторону – те же дети боярские, считая себя обделенными милостями своего господина, могли «отъехать» к другому, более щедрому (или, по крайней мере, обещавшему более достойное вознаграждение за службу) сюзерену. И ведь право отъезда сына боярского к другому господину никто не отменял – не далее как в 1531 г. Василий III и Юрий Дмитровский заключили новое докончанье, в котором, как и в прежних межкняжеских соглашениях, была внесена ставшая с давних пор стандартной формула: «А бояром, и детем боярским, и слугам промеж нас волным воля»[272]. Пока был жив великий князь, обладавший несравненно большими, чем его братья – удельные князья, ресурсами, – за верность детей боярских можно было особо не беспокоиться. Как писал А.А. Зимин, «служилая мелкота тянулась к великокняжеской власти в расчете на получение новых земель и чинов»[273]. Но Василия III не стало, а его сын Иван был ребенком, и у многих детей боярских, не только у Андрея Шуйского, не могла не возникнуть мысль о поиске места новой службы. Обращает на себя внимание рассуждение бояр, принимавших решение об аресте Юрия Дмитровского: «Государь еще млад, трех лет, а князь Юрьи совръшенныи человек, люди приучити умеет, и как люди к нему поидут, и он станет под великим князем государьства его подискивати»[274].

Проблема верности рядовых детей боярских новому государю обострилась с ухудшением русско-литовских отношений и началом новой русско-литовской, Стародубской, войны 1534–1537 гг. (о ней речь еще впереди). Не только князь Семен Бельский и окольничий Иван Ляцкий перебрались в Литву – вместе с ними отъехали несколько сот их служилых людей. Но еще до них, с весны 1534 г., в Литву стали перебираться дети боярские пограничных уездов и волостей (смоляне, псковичи и др.), и поток их не иссякал долго. Одним словом, Боярской думе и Елене Глинской с ее советниками было над чем призадуматься, тем более и в самой России оставался центр притяжения амбициозных дворян и детей боярских, неудовлетворенных своим имущественным и социальным статусом, – Андрей Старицкий и его удел.

После размолвки января 1534 г. отношения между Андреем и «правительством» как будто наладились – князь, как уже было сказано, выезжал летом на литовскую украину в преддверии войны, а летом того же года как будто вступил в тактический политический союз с великой княгиней, и его поддержка во многом обеспечила успех августовского переворота[275]. Вероятно, результатом этого союза стала несохранившаяся до наших дней докончальная грамота между Иваном и Андреем Старицким, составленная, видимо, по образцу аналогичных грамот между Иваном III и Василием III с одной стороны и их братьей – с другой[276].