Иван Грозный. Начало пути. Очерки русской истории 30–40-х годов XVI века

Заметим, однако, что отмеченная историком «враждебность» и «односторонность» в оценке событий июня 1547 г. в Москве, содержащаяся в источниках, на наш взгляд, обусловлена не только и не столько позицией авторов-составителей летописных повестей и иных источников о пожаре и бунте 1547 г., сколько тем «вопросником» (термин А.Я. Гуревича), с которым С.О. Шмидт и другие советские историки подходили к изучению этой проблемы. Так, к примеру, А.А. Зимин поместил раздел о московском пожаре и волнениях в главу об обострении классовой борьбы и городских восстаниях (именно так, во множественном числе! – В. П.) накануне начала периода реформ, тщательно выискивая и подбирая нужные свидетельства в источниках того времени[440]. На недостатки и однобокость такого подхода к оценке этих и других подобных событий того времени уже было обращено внимание некоторыми отечественными исследователями[441], и, пожалуй, стоит согласиться (осторожно!) с мнением А.Л. Юрганова. Он отмечал, что в исторической науке «любое концептуальное построение должно быть основано на анализе смысловых структур средневекового сознания»[442].

М.М. Кром, правда, не совсем согласен с такой трактовкой подхода к анализу исторических явлений эпохи позднего Средневековья – раннего Нового времени[443], однако тем не менее определенные точки соприкосновения в их построениях найти можно. И когда А.Л. Юрганов пишет о том, что для русского книжника «государство в этом контексте (контексте Страшного суда. – В. П.) – контрапункт эсхатологической идеи, главное средство коллективного спасения…» (выделено нами. – В. П.), почему «верой и правдой надо служить тому, кто «прирожден» быть государем, потому что государь исполняет волю Бога на земле и отвечает пред Судьей за неисполнение его „подовластными“ заповедей Божьих»[444], то как это расходится с высказанным М.М. Кромом тезисом о доминировании в московском политическом «дискурсе» XVI в. идеи стремления к высшему благу и общей пользе и осмыслении московскими книжниками конфликтов внутри целостного «политического тела» Русского государства как дьявольских козней?[445] На наш взгляд, никак, тем более что нам приходится так или иначе работать с текстами, которые рождались в интеллектуальной, книжной среде «говорящего меньшинства», и именно оно, это меньшинство, и создавало те смыслы и «дискурсы», изучая которые мы и пытаемся понять духовный мир человека той эпохи. Руководствуясь этими идеями и составив в соответствии с ними свой «вопросник», с которым мы подойдем к анализу содержания сохранившихся источников, содержащих сведения о событиях июня 1547 г., попробуем иначе взглянуть на «восемь дней, которые потрясли Россию» и сформулировать ответ на вопрос – что же тогда произошло в столице: была ли это вспышка классовой борьбы, как полагал А.А. Зимин, или же «примитивный бунт», как полагал С.О. Шмидт? Или же нечто иное – некое «ритуальное действо» (Н. Коллманн) с участием народа и царя, в ходе которого проверялась на прочность верховная власть и утверждалась ее легитимность в глазах народа?[446] И, наконец, действительно ли пожар и бунт июня 1547 г. стал тем переломным моментом в жизни и правлении Ивана Васильевича?

Для ответа на эти вопросы обратимся прежде к хронологии событий. Здесь необходимо отметить, что в нарративных источниках, описывающих события 21–29 июня 1547 г., есть две версии этих событий. Первую условно можно назвать «ранней», составленной буквально по горячим следам, вскоре после пожара и волнений. Она нашла свое отражение в официальном летописании начала царствования Ивана Грозного и новгородской летописной традиции[447]. Вторая версия произошедшего, «поздняя»[448], основывается на свидетельствах самого Ивана Грозного и так называемой Царственной книге. Она появилась на свет намного позже, когда остыли угли и пепел и страсти, вызванные стихией и бунтом, уже улеглись. Определенные противоречия между двумя этими версиями были замечены давно (так, в ранней версии московские черные люди действуют самостоятельно, а в поздней версии они были наущены на бунт и погромы боярами – врагами Глинских). Поэтому, отражая доминирующую в отечественной историографии точку зрения, М.М. Кром отмечал, что «исследователи справедливо подчеркивают тенденциозность приписок к Царственной книге и отдают предпочтение версии, отразившейся в более ранних летописных памятниках»[449].