Иван Грозный. Начало пути. Очерки русской истории 30–40-х годов XVI века

3 июня рухнул колокол-благовестник Благовещенского собора в Кремле – еще один явно недобрый знак, только усиливший напряженное ожидание новых бед[457]. В первых числах июня в Москве случился еще один пожар, и в довершение всех бед 21 июня, во второй половине дня («во 12 чяс дня»), «загореся храм Воздвижение честнаго креста за Неглинною на Арбацкои улице на Острове».

Новый пожар был относительно недолгим – «на третьем часу нощи преста», однако этих нескольких часов хватило, чтобы огненная буря («и бысть буря велика, и потече огнь якоже молния, и пожар силен») сожгла практически всю Москву. «Прежде убо сих времен памятные книзи временныи пишут, таков пожар не бывал на Москве, как и Москва стала именоватися», – устрашенный чудовищным зрелищем огненного смерча, обратившего в прах и пепел столицу Русского государства, записал составитель Летописца начала царства[458]. И было от чего содрогнуться – новгородский летописец сообщал, что в столице сгорело дворов «белых и черных» 25 тысяч и 250 церквей, погибших же в пламени и в дыму москвичей насчитали 2700 человек (разброс данных о числе погибших в пожаре – от 1700 в Летописце начала царства до 3700 в Хронографе редакции 1512 г.)[459]. Москва обратилась в пепел – «не видети иного ничего же, но токмо дым и земля и трупия мертвых»[460].

Причина невиданного бедствия, обрушившегося на столицу Русского государства, для московского книжника была вполне очевидна: «Божиим гневом сие бысть огненое пламя» и «сие бысть грех ради наших в наказание нам от бога послася, за умножение наших согрешении не пощади бог толико множество святых церквеи и образов святых своих». Новгородский же книжник конкретизировал, за что именно Господь наслал неслыханный прежде пожар на Москву. «Божиим гневом и наказанием за оумножение грехов наших, – писал он, – наипаче же в царствующем граде Москве оумножившися неправде, и по всеи Росии, от велмож, насилствующих к всему миру и неправо судящих, но по мзде, и дани тяжкие, и за неисправление правыа веры пред Богом всего православного христианства». А случилось все это потому, полагал летописец, что бояре и прочие властели «в бестрашии живуще…» (выделено нами. – В. П.) по той причине, что царь и великий князь Иван Васильевич «оун суще», и без государевой грозы вельможи пустились во все тяжкие[461].

Любопытно, но аналогичные мотивы звучат и в повести «О великом и сугубом пожаре и о милостивом защищении, иже на воздусе заступлением Пречистые Богородицы». Ее автор также отмечал, что после смерти Василия III и Елены Глинской «бояре и велможи вси видяще самодержьца наследника царствию юна суща, и яко благополучно и самовластно себе время видяще, и изволиша собрати собе множество имения», а самое главное, они «вместо, еже любити правду и любовь, в ненависть уклонишася, и кождо их различных санов желающе, и ничто же получаху, но обаче на мало время. И нача в них быти самолюбие, и неправда, и желание на восхищение чужаго имения». «И от похищения чюжаго имения домы их исполнишася, – заключил книжник, – сокровища их направеднаго богатества умножишася»[462].

И когда Иван Грозный в своем послании князю А.М. Курбскому обвинял бояр во всякого рода злодействах и лихоимстве, то, выходит, он лишь отражал общую точку зрения, которая сформировалась к исходу «боярского правления» в среде русских книжников. Действительно, стоит сравнить основные идеи из писаний русских интеллектуалов середины XVI в. с данной Иваном картины нравов правящей элиты Русского государства времен своего детства. Тогда, по словам Грозного, бояре, возрадовавшись малолетству государя, «хотение свое улучившее, еже царьство безо владетеля обретоша, нас убо, государей своих, никоего промышления доброхотного не сподобиша, сами же ринушася богатству и славе, и тако наскочиша друг на друга». И «сильные во Израиле», стремясь к власти и богатству, продолжал первый русский царь, не только «колико боляр, и доброхотных отца нашего и воевод избиша», не только «дворы, и села, и имения дядь наших восхитиша и водворишася в них», не только расхитили казну «матери нашея» и «казну деда и отца нашего безчисленну себе поимаша», но и «на грады и на села наскочиша, и тако горчяйшим мучением многоразличными виды имения ту живущих без милости пограбиша», «неправды и неустроения многая устроиша, мъзду же безмерную ото всяких собирающее, и вся по мзде творящее и глаголюще»[463].