Иван Грозный. Начало пути. Очерки русской истории 30–40-х годов XVI века

Но если, предположим, Иван, как лицо заинтересованное, был пристрастен к тем, кто «жадною толпою» окружал трон и не пожалел черных красок для описания их нравов, а книжники следовали неким принятым в тогдашней книжности стандартным формулам и оборотам, то как быть с показаниями летописей, которые пусть и глухо, намеками, но проговариваются о тех беспорядках, которые чинились сильными мира сего в период пресловутого «боярского правления», наступившего после смерти великого князя Василия Ивановича и умножившихся после скоропостижной кончины его вдовы, великой княгини Елены, железной рукой правившей государством при малолетнем сыне?[464]

У притесняемых и угнетаемых «силными во Израиле» крестьян и посадских людей оставалась одна надежда – бить челом государю о наказании «свирепых, аки лвове» наместниках и их людей. Однако применительно ко временам пресловутого «боярского правления» эта тактика не работала – пример скоротечного визита Ивана Васильевича в Псков и Новгород в конце 1546 г., исстрадавшихся под гнетом тамошних властелей, служит тому наглядным примером. Юный государь, вдоволь натешившись и собрав полагающиеся ему согласно статусу подарки, скоропостижно отбыл обратно в столицу, «не оуправив своеи отчины ничего». Попытки же псковичей и новгородцев искать справедливости в Москве, как уже было показано выше, успеха не имели. Больше того, они показали, что юный государь вовсе не намерен прислушиваться к мнению своего народа.

Анализируя казусы с псковскими и новгородскими челобитчиками, описанные нами ранее, нельзя не вспомнить про любопытное наблюдение, сделанное американским русистом В. Кивельсон. В одной из своих работ она отмечала, что механизм взаимодействия общества, того самого «мира» или «земли», с государем в раннемодерной России может быть описан формулой «совет, челобитная, недовольство, бунт»[465]. Псковичи в 1547 г. прошли две стадии этого процесса, новгородцы годом ранее – фактически три, ну а теперь, в июне 1547 г., настала очередь московского посадского люда.

Выше мы уже процитировали то место из летописи, в котором рассказывается о учиненном москвичами самосуде над «зажигальниками». Впрочем, а был ли это действительно самосуд? Здесь самое время привести любопытные наблюдения, которые сделал М. Брин относительно особенностей функционирования судебной системы и права во Франции времен «старого режима». Он отмечал, в частности, что закон и суд «были составным элементом более разветвленной системы разрешения споров, которая включала в себя посредников, третейских судей-арбитров и других его участников, которые занимались сделками, переговорами или иными другими средствами, позволявшими урегулировать спор неформальными путями». При этом стороны обращались в официальный суд не только и не столько за тем, чтобы достичь окончательного решения спора, что стоило дорого и еще дороже стоило добиться его выполнения, сколько для того, чтобы принудить ответчиков к переговорам или поиску иных, неофициальных, способов урегулирования спора – таких, как посредничество или арбитраж. При этом закон придавал этой сложной системе необходимую «ауру» легитимности, задавал определенные правила игры и обеспечивал ее работоспособность[466].