Иван Жолтовский. Опыт жизнеописания советского архитектора

Интересные рассказы И[вана] Вл[адиславовича] (не шаржированные ли) о повороте к классицизму. Каганович: «Я пролетарий, сапожник, жил в Вене, люблю искусство; Молотов любитель красивых вещей, Италии, коллекционер»[150].

Даже если Жолтовский ради красного словца схематизировал аргументацию сталинских соратников, факты красноречиво указывают на то, что советский истеблишмент на пятнадцатом году революции заинтересовался вполне буржуазным комфортом и проблемой золотого сечения.

«Ал[ексею] Толстому приказано написать статью ‹…› про классицизм (Щусев: „вот мерзавец, а вчера ругал мне классику“)», – Е. Е. Лансере далее пересказывает услышанное в доме Жолтовского[151]. Манифестом радикального пересмотра отношения государства к архитектуре, а проще говоря, намерения этой архитектурой управлять, справедливо усматривая в ней инструмент политики, стали итоги Всесоюзного конкурса на проект Дворца Советов. Жолтовский был включен в состав Временного технического совета при управлении строительства Дворца Советов наряду с другими видными деятелями культуры (архитекторы составляли из них менее половины), а на конкурс представил сразу два проекта, в одном из которых он выступал в качестве автора (при участии Г. П. Гольца), а в другом – как консультант авторского коллектива кооператива «Всекохудожник», состоявшего из того же Гольца и остальных участников «квадриги Жолтовского» (С. Н. Кожина, М. П. Парусникова, И. Н. Соболева) с примкнувшим к ним А. К. Буровым. По сути, это были варианты одного и того же композиционного решения, различавшиеся в некоторых подробностях. Самым существенным было, пожалуй, то, что проект «Всекохудожника» почти не предполагал декора, тогда как шедший за подписью самого Жолтовского демонстрировал возможности ренессансно-классицистической обработки фасадов и объемов. В этой связи знаменательно, что первой премии удостоился именно «украшенный» вариант Жолтовского; это был ясный сигнал о том, какая архитектура вызывает понимание у партийно-государственной верхушки. Одновременно Жолтовский был удостоен звания заслуженного деятеля науки и искусства РСФСР.

«Я так и знал, что поворот будет», – с удовлетворением произносит Жолтовский в пересказе Евгения Лансере[152]. В реальной, а не воображаемой Москве этот момент запечатлен постройкой жилого дома на Моховой (1932–1934) – в документах обозначенного как «Особое задание Моссовета»[153]. Монументальный ордерный фасад с массивным раскрепованным карнизом и аттиком, напоминающий одновременно о Лоджии дель Капитанио Палладио и о респектабельных доходных домах имперского Петербурга, был призван стать эталоном советской архитектуры. Колонны демонстрантов, проходившие 1 мая 1934 года перед едва открывшимся из-за снятых лесов фасадом, разразились дружными незапланированными аплодисментами[154]. Но, как тонко заметил архитектор И. А. Фомин, это был не столько прорыв в будущее, сколько оглядка на прошлое:

Он (Жолтовский. – Авт.) своим домом показал очень ярко, как раньше хорошо проектировали и как раньше хорошо строили и, следовательно, как мы сейчас плохо проектируем и как мы плохо строим[155].

В самом деле, планировка квартир первых пяти этажей центральной части была обычной для дореволюционного доходного дома: на улицу выходила анфилада парадных комнат, параллельно объединенных коридором, в который выходили кухни и служебные помещения, обращенные окнами во двор. По сторонам от проездной арки на первом и втором этажах располагались наиболее роскошные квартиры с комнатами для домработниц. Оформление их парадных интерьеров включало в себя кессонированные потолки, потолочную роспись и прочие атрибуты «барских квартир» 1900–1910-х годов. Наверху же были устроены двухэтажные апартаменты со светлыми мастерскими. Е. Е. Лансере, надеявшийся по протекции Жолтовского занять одну из таких квартир, с отчаянием записал в декабре 1933 года, что «дом Ж[олтовского] на Моховой взят американцами под посольство»[156].