Иван Жолтовский. Опыт жизнеописания советского архитектора

В 1933 году Жолтовский возглавил одну из только что созданных проектных мастерских Моссовета; мастерские были номерными, и тот факт, что порученная Жолтовскому шла под № 1, говорил о том, что Иван Владиславович оказался на особом счету. Дело в том, что большевики с самого начала предполагали использовать беспартийных специалистов дореволюционной выучки в качестве источника знаний и опыта, для чего им временно доверялись даже начальственные должности. Но в конечном счете их место должны были занять политически сознательные архитекторы-коммунисты. «Знание Жолтовского нужно использовать, но нельзя идти на то, чтобы признать нераздельность его взглядов на архитектуру», – декларировал Л. М. Каганович в сентябре 1934 года[157]. Да и сам Сталин, говоря о том, что проект Дворца Советов, представленный Жолтовским на конкурс 1932 года и встреченный куда более холодно, чем предыдущий, «смахивает на „Ноев ковчег“»[158], акцентировал внимание на преклонных летах и устаревших воззрениях архитектора.

Несмотря на скепсис Кагановича, своей востребованностью в качестве архитектурного эксперта в первой половине 1930-х годов Жолтовский был обязан именно ему. Возможно, известие о том, что Жолтовский по ночам давал Кагановичу уроки архитектуры («тайный профессор»), является выдумкой[159], но сохранилась стенограмма заседания Арплана в феврале 1935 года, на котором Каганович интересовался мнением Ивана Владиславовича об архитектурной ценности московских исторических зданий. Надо сказать, что реплики Жолтовского были весьма радикальными: признавая высокую ценность Кремля и собора Василия Блаженного (Покрова на Рву), он определил памятники классицизма (Пашков дом и т. п.) как постройки с «фрагментами античными, но без мысли», а здание Музея изящных искусств назвал парниками – очевидно, за обширные световые фонари на крыше[160].

Идеалом для Жолтовского был итальянский город с его античным, средневековым и ренессансным «пластами». Кажется, он, вжившись в образ «русского Palladio», готов был на практике подтвердить гипотезу П. П. Муратова, изложенную им в третьем томе «Образов Италии»: «Палладио должен был бы строить заново целые города. В таком старом и приверженном к определенным типам строительства городе, как Виченца, ему негде было раскрыть особеннейшие стороны своего гения»[161]. Сказанное о Виченце, пожалуй, применимо и к Москве накануне 1930-х годов. Однако никто из партийных чиновников не собирался заходить по пути осуществления италофильской грезы так далеко. «То, что вы мне показали, похоже на площадь Святого Петра», – с досадой бросил Жолтовскому Каганович на следующем заседании Арплана, комментируя принесенный им эскиз реконструкции площади Свердлова (ныне Театральная)[162].

В продолжение 1934–1935 годов Иван Владиславович занимался проектированием для Сочи-Мацестинского курортного района. Несмотря на благостность южного климата, у архитектора были все основания считать свою переброску на Черноморское побережье почетной ссылкой. О его настроениях мы узнаем из рапорта заместителя ректора Всесоюзной академии архитектуры А. Я. Александрова:

Жолтовский в состоянии большого надлома ‹…› Считает свою работу и поездку в Сочи вынужденной, его якобы не хочет видеть Каганович и желает ограничить его роль консультациями и педагогикой, а он хочет строить[163].

Стоит добавить, что Каганович в этот период постепенно отходит от московских дел, а его преемник (с февраля 1935 года) на посту первого секретаря Московского горкома ВКП(б) Н. С. Хрущев архитектурой почти не интересовался. В свете необходимости для Жолтовского переключиться на педагогику и консультирование издание в 1936 году «его» перевода трактата А. Палладио выглядит весьма своевременным. Это событие, наглядно иллюстрировавшее освоение классического наследия, закрепило за Жолтовским уникальный статус архитектурного мудреца и старца-учителя союзного уровня. Уже весной 1937 года он утратил позицию руководителя проектной мастерской при Моссовете[164]. По времени это совпало с устранением секретаря ЦИК СССР А. С. Енукидзе, симпатизировавшего Жолтовскому, но главной причиной охлаждения стоит считать все-таки его специфические профессиональные взгляды и сомнительную благонадежность. На первый план в советской архитектуре выдвинулся член ВКП(б) Борис Иофан, чей проект Дворца Советов понравился Сталину.