Иван Жолтовский. Опыт жизнеописания советского архитектора

Нельзя не отметить той роли, которую играла в создании неповторимой атмосферы мастерской-школы супруга Жолтовского Ольга Федоровна. По свидетельству Е. Ю. Завадского, она «сумела превратить школу в своеобразную семью», непременной стороной жизни которой были «выезды на дачу, дома праздничные обеды, дни рождения»[208]. Ее племянница П. А. Бубнова-Рыбникова вспоминала:

Жолтовский, человек идеально воспитанный, держался всегда очень естественно и вежливо, но при всех его достоинствах сказать, что он излучал тепло, нельзя. И тетя Леля своим обаянием, искренним участием и радушием компенсировала недостающее тепло для всех, кто с уважением и трепетом переступал порог этого дома[209].

Особенно славились «журфиксы», имевшие место на даче Жолтовского в Дарьине в конце июля и приуроченные к именинам Ольги Федоровны.

Множественные свидетельства о мастерской-школе, пронизанные пиететом к Жолтовскому и искренней признательностью ему как учителю, неизбежно диссонируют с тем фактом, что никто из учеников не достиг сопоставимого с ним профессионального статуса. Думается, что воспринимать это как парадокс, требующий объяснения в характере или педагогических привычках Ивана Владиславовича, было бы ошибкой. Это хорошо демонстрирует попытка А. В. Фирсовой, которая полагала Жолтовского этаким творцом-одиночкой, на дух не переносившим любое притязание на соавторство[210]. Подобные мысли действительно могут прийти в голову при чтении его программной статьи «Принцип зодчества», опубликованной в 1933 году. Но существование «квадриги» и организация работы по проектированию московской выставки 1923 года заставляют отнестись к этому выступлению Жолтовского с недоверием. На практике он давно работал именно во главе творческих коллективов. А по прошествии двух десятилетий со дня публикации «Принципа зодчества» возможности для индивидуального творчества у Жолтовского только сокращались. Стоит открыть опубликованный при жизни список его произведений, чтобы убедиться: в период 1947–1957 годов им было создано проектов почти вдвое больше, чем за предыдущее десятилетие, и в четыре раза больше, чем на других этапах карьеры. И хотя современники, славословя нашего героя, любили заметить, что «Жолтовскому уже 80 лет, но он бодр, полон мудрого опыта, любит молодежь и молодежь дорожит им»

[211], правильнее было бы все-таки рассматривать преклонный возраст как фактор, отрицательно сказывавшийся на работоспособности.

Сказанное подводит нас к мысли, что мастерская-школа на деле была в самой меньшей степени учебной институцией, призванной воспитать крупных самостоятельно мыслящих творцов. Она гораздо более похожа на частное проектное бюро, сотрудники которого являлись своего рода «коллективным Жолтовским» и именно в этом смысле могут быть названы его учениками. Догадка о том, что в случае мастерской-школы перед нами фирма, производившая архитектуру совершенно определенного, индивидуализированного рода, подтверждается многочисленными цитатами в ее проектах более ранних работ Ивана Владиславовича. Перестройка Московского ипподрома (И. В. Жолтовский, П. И. Скокан, М. Н. Круглов, Г. В. Михайловская и др., 1950–1955), кинотеатры «Буревестник», «Слава» и «Победа» (И. В. Жолтовский, В. Л. Воскресенский, Н. П. Сукоян, 1954–1958) или здание МВХПУ на Волоколамском шоссе (Г. Г. Лебедев, Л. А. Каиров под рук. И. В. Жолтовского, 1950–1957) действительно произведены «в стиле Жолтовского», которого легко посчитать их единственным автором. Таким образом, удивлявшая исследователей «непродуктивность» учебы-работы в мастерской Жолтовского для карьеры его молодых сотрудников должна быть осмыслена как закономерность. Она особенно проявила себя ввиду грянувшей на рубеже 1960-х годов перетряски архитектурно-строительной отрасли, фактически отменившей многие профессиональные и творческие принципы Жолтовского.

Умеренность карьерных достижений характеризует и его сотрудников более раннего времени. Это обстоятельство существует вне связи с их талантом или амбициями: достаточно вспомнить Георгия Гольца. Пожалуй, единственный пример упорной и сознательной эмансипации в кругу младших сотрудников и учеников Жолтовского продемонстрировал Андрей Буров, которому удалось не только выработать собственный творческий язык, но и занять свое место в истории отечественной архитектуры ХX века. Буров работал у Жолтовского в 1-й мастерской Моссовета и признавал, что тот «открыл порох великой архитектурной традиции»[212]. Однако в подходе к классике они кардинально не совпадали. Буров корил Жолтовского за буквальное подражание древним и отрицал свою принадлежность к его школе, говоря, что школа у него, Бурова, своя собственная[213].