Из дальних лет. Воспоминания. Том первый

— Ничего, скоро сойдетесь. Вчера народу у них было пропасть, — сказала княжна, — ты не дичись их — семейство достойное. Варвара Марковна умнейшая женщина и истинная христианка, много добра делает так, что левая рука не знает, что творит правая. Молодых-то я зову: ветер в поле, молодо-зелено, любят посмеяться, но безобидно, добры и рады услужить. Здесь все дорожат их знакомством и многое спускают — это их балует. Если дойдет до них, что за стеной их осудят, — оставляют без внимания; стоят выше пересудов и живут как им нравится, лето в деревне, зиму в Москве или Петербурге; молодым дана воля вольная — и не во вред. Отец их был также добрейший и честнейший человек. Он занимал место сенатора, все родство у них знатное: Полторацкие, Оленины. Варвара Марковна сама урожденная Полторацкая; поверь, узнаешь их короче — полюбишь.

«Вряд ли, — подумала я, — во мне недостает чего-то для этого сближения». Я сознавала, что чуждые мне формы светской жизни женского общества для меня недоступны и что они, несмотря на то что кажутся легки, даже как будто их вовсе и нет, но непривычных к ним вяжут: и не тяжело, да как-то несвободно.

Мы стали бывать у Мертваго довольно часто. Иногда молодые девушки приезжали к княжне. Катерина Дмитриевна всегда верхом на своей любимой лошади в сопровождении Николая Николаевича. Она ездила смело, ловко и в своей длинной синей амазонке, с черной шляпой на голове, под зеленым вуалем, была прекрасна. Катерина Дмитриевна первая приблизилась ко мне тепло, но как-то покровительственно; потом дружески сошлись со мной и ее сестры, особенно меньшая, только что вышедшая из Смольного монастыря. Варвара Марковна показывала ко мне большое расположение и участие. Сблизившись со всеми, я стала иногда высказываться и до того забиралась в либерализм и высшие взгляды, что не могла и концов свести. Варвара Марковна, слушая меня, добродушно смеялась и говаривала княжне:

— Что это, княжна, Танечка-то у тебя какие страсти рассказывает, — настоящий студент-карбонари.

Я краснела, потупляла глаза и останавливалась.

— Зачем это вы, маменька, сконфузили ее, — замечала иногда Катерина Дмитриевна, — продолжай, Танюша, не смущайся, выберешься как-нибудь.

Но я не продолжала, а становилась осмотрительнее и проще. Мало-помалу самые манеры мои и тон вделались женственнее и более подходящими к тону их дома.

В августе княжне понадобилось куда-то ехать по делам; Мертваго предложили ей оставить меня у них до ее возвращения.

Соседи, видя ко мне дружбу дома Мертваго, сделались внимательнее, тем более что я никому не заступала дороги. Они стали приглашать меня к себе.

Шестого сентября я была приглашена вместе с Мертваго на именины к супруге помещика Алмазова; муж и жена были молоды, красивы и с хорошим состоянием.

Мы приехали к обеду. Из толпы гостей резко выдавался худощавый молодой человек, с пристальным взглядом красивых карих глаз, с тихими, крайне сдержанными манерами. Это был Ваксель, известный охотник-стрелок, знаток иностранных языков и мастер рисовать карикатуры. Он был еще тем замечателен, что писал и рисовал левой рукой; кистью правой руки не владел с детства.

Ваксель был приятель с Алмазовым, также охотником, и приехал к нему на осень охотиться в его болотах по дупелям и вальдшнепам. Говорили, что Ваксели были когда-то богаты, но отец расстроил состояние до того, что сын существовал только охотою.

Алмазов представил Вакселя Варваре Марковне, она радушно пригласила его к себе.

После продолжительного обеда с жареными дупелями, мороженым и фруктами, при свете люстр и канделябр, в зале раздался оркестр музыки и открылся бал. На этом бале всего замечательнее была одна дама средних лет, одетая не по возрасту молодо, с небольшим чепчиком на голове, убранным длинными лентами. Она пустилась в танцы с таким азартом, что всех озадачила. Толпа окружала мазурку, в которой она носилась по зале, закинув назад голову, сбивая с ног всех, кто попадался навстречу, увлекая за собой своего кавалера.

Ваксель не танцевал. Стоя у двери гостиной, он смотрел на танцующих таким пристальным взором, что это многих неприятно стесняло. Говорили, что он рисуется, разыгрывает Чайльд-Гарольда и отчасти Онегина. От времени до времени Ваксель выходил вместе с Алмазовым в другую комнату; возвратясь, становился на прежнее место. Распространился слух, что на всех присутствующих рисуется карикатура. То тут, то там стали шептаться, волновались, недоверчиво взглядывали на Вакселя. Слух о карикатуре возмущал всеобщее веселье, но не помешал танцевать до утра.

Мы возвратились домой на рассвете.