Из дальних лет. Воспоминания. Том первый

В конце апреля мы были уже в Демьянове. Больной стали делать березовые ванны, которые ей быстро помогали. Кроме сестры, при ней постоянно находилась жившая у них с детьми своими полковница Глазенап, так что во мне и надобности не было, поэтому я почти все время оставалась одна. С утра я уходила в сад с моими книгами. Там у меня было избранное место, у пруда, в беседке из каприфолии. В это время я сильно чувствовала свое сиротливое, зависимое положение, и мне становилось так грустно, так одиноко, что я оставляла книгу и горько плакала. Душевная пустота томила меня, дружба Саши, отчасти охладевшая, уже не пополняла ее, несмотря на то что мы по-прежнему продолжали переписываться. Первое письмо его, полученное мною по приезде в Демьяново, начиналось стихами графини Ростопчиной:

Прости же мне, прости, о друг мой милый,Холодный мой прием, несклад моих речей!Поверь, что чувствую я с той же самой силой,Что дружба прежняя живет в душе моей,Но выражать ее, как прежде, не умею!^{6}

Стихи графини Ростопчиной, еще не напечатанные, в рукописи приносил нам ее родственник Ник.

Далее в письмах шли объяснения, потом Ник, студенческие сходки, его ораторские речи, Шеллинг и проч.

Дружба моя к Саше не изменилась, но не удовлетворяла меня как когда-то; мне было этого недостаточно; образ, созданный моим воображением, носился в туманной дали и манил меня к себе.

Глава 20. Холерный год 1831–1832

…тени милые передо мной

В причудливом несутся сновиденье.

Огарев. «Фантазия»^{1}.

Вскоре по приезде Варвары Марковны в Демьяново было объявлено, что Катерина Дмитриевна выходит замуж за Николая Николаевича Загоскина.

В одно воскресное утро Катерина Дмитриевна, одетая в простое белое платье, вместе с женихом своим пошла в их сельскую церковь, где их ждали мать, сестры, два или три инженера — шаферы, и после обедни обвенчалась.

Ни свиты провожатых, ни парада, ни празднества — ничего этого не было. Весь день прошел обычным порядком; только на лицах новобрачных выражалось бесконечное счастье.

Отношения мои к дому Мертваго становились все ближе и ближе. Варвара Марковна стала принимать во мне такое живое участие, что, узнавши о хороших отношениях Катерины Валерьяновны с Петром Хрисанфовичем Обольяниновым, с которым и сама была приятельски знакома, задумала через Обольянинова уговорить Катерину Валерьяновну уделить мне что-нибудь из имений, полученных ею после своего мужа. Она решила начать это дело осенью, по приезде в Москву, где располагала провести зиму.

По случаю распространившегося слуха, что в Москве холера, отъезд был отсрочен^{2}.

Вскоре я получила письмо от Саши, только что приехавшего в Москву из Васильевского; оно было все исколото и подтвердило этот слух.

Слухи о холере стали распространяться и доходить до нас все больше и больше^{3}. С ужасом читали в газетах, какие опустошения производила эта болезнь, самый характер ее леденил душу. Пока не были учреждены карантины, многие из жителей Москвы поспешили удалиться в свои имения или переселились в города, в которых еще не обнаружилось эпидемии.

Некоторые из клинских помещиков, переехавшие в Москву на зиму, возвратились в свои деревни. Рассказывали, что, по слухам, холера занесена в Москву бурлаками из Нижнего и обнаружилась в университете. Один студент упал в университетском коридоре в корчах и вскоре умер. Университетское начальство объявило, что университет закрывается и все студенты распускаются по домам; казеннокоштные же отделяются карантинными мерами. Приказ читал профессор Денисов. Он был бледен, уныл, встревожен — и к вечеру умер.