Из дальних лет. Воспоминания. Том первый

«Первая любовь на все светит, все равно освещает, счастлива дева, на которую падает первый взор любви, какою прелестью облекает ее молодое воображение, как пламенны о ней песни, как нежно юноша плачет. Это лучшая минута в жизни.

A prioriJean Paul Richter»^{7}.

Жан-Поль Рихтер был один из любимых писателей Саши.

Характер нашей дружбы не изменился. Время шло вперед, увлекая с собою юношеские мечты, рождая новые явления.

В один из февральских вечеров Саша сказал матери:

— Хотите видеть Вадима Пассека? он сегодня вечером будет у меня.

— Конечно, — отвечала она, — ты так много натолковал нам о нем.

— Вы все пишете о Вадиме Новогородском, — сказал Саша, обращаясь ко мне, — вот вам Вадим живой и очень интересный. Не влюбитесь в него!

— Отчего не влюбиться? — отвечала я. — Что он у тебя — зачарован?

— Быть может.

— Нет, не увлекусь; у меня с молодыми людьми есть что-то однозвучащее, это хорошо для дружбы, для любви души должны гармонировать.

— Как у вас с Николаем Алексеевичем?

— Что за вздор ты говоришь, — возразила я, — ты понимаешь, что там не было ни дружбы, ни любви в их истинном значении. Был ребенок, у которого воображение настроено романами, и светский молодой человек, не знавший чем наполнить праздный досуг, а что это несколько интересовало его — понятно, кому не приятно, если им увлекаются, да еще чистым детским сердцем.

— Успокойтесь, верю, что вы не можете влюбиться. В доме Мертваго вы видали много молодых людей и никем не увлеклись.

— Может, потому, что ни один из них не только что не пробовал, увлечь меня, но даже никто не обратил на меня и внимания.

В залу принесли две свечи и поставили на круглый стол перед диваном. У стола поместился Саша, мать его, Егор Иванович и я. Спустя полчаса за ширмами, отделявшими вход из передней, тихо скрипнула дверь и в залу вошел стройный молодой человек среднего роста — это был Вадим Пассек. Он поклонился застенчиво, по приглашению взял стул и сел к столу. Вначале разговор шел несвязно, как ни старался Саша оживлять его, говоря за четверых, а Егор Иванович, заводя речь о концертах и о музыке. Вадим несколько робел и стеснялся. Я всматривалась в него, заинтересованная предисловием Саши. В темно-карих умных глазах Вадима, полузакрытых густыми ресницами, была какая-то магнитность, и на всем на нем лежала печать благородства и той породистости, которая выше всякой красоты. Когда разговор мало-помалу оживился и перешел в интимный, Вадим весь отдался задушевности; голос его был чрезвычайно приятен и тих; речь ясна, проста, спокойна, с полным обладанием предмета, о котором говорилось.

При живости и подвижности Саши, спокойствие Вадима особенно ярко бросалось в глаза. Когда разговор перешел к современной литературе, Саша продекламировал несколько стихотворений и две или три сцены из «Горя от ума». По поводу «Горя от ума» сказали Вадиму, что через неделю мы едем в Большой театр смотреть новый балет. К концу вечера все обращались с Вадимом свободно и приятельски. Между им и нами оказалось много общего.

Когда Вадим ушел, Саша спросил меня, как я нахожу его.

— Симпатичным, — отвечала я, — им можно увлечься.

— Не советую, — с живостью возразил Саша, — Вадиму жениться нельзя и не должно. Семейная жизнь мешает, сосредоточивает на себе, на мелочах, отвлекает от общего.

— Напротив, — сказала я, — мне кажется, семейная жизнь не только не отвлекает от общего, то есть от общечеловеческих интересов, но вносит в них теплоту, а грандиозность общечеловеческой деятельности облагораживает семейство. Таким-то людям, как Вадим, и следует жениться; я не говорю — на мне, а вообще.

— Ну, больше не покажу вас друг другу, — шутя заметил Саша, — вы его у нас отнимете.

— Почему ты так думаешь?

— Он тоже говорил что-то вроде этого.

— Вадим еще в университете? — спросила Сашу мать.

— Нет, он уже кончил курс кандидатом, с серебряной медалью. Ему следовала золотая, но, вместо золотой медали за науку, Вадим получил чин титулярного советника за холеру.

— А что, он медик? — спросил Егор Иванович.

— Вот это-то и заметьте, что не медик, — отвечал Саша, — он юрист; но, несмотря на то что юрист, один из первых предложил себя в распоряжение холерного комитета и с редким самоотвержением действовал во все время эпидемии. Он заведовал в больнице канцелярией, хозяйственной частью, ухаживал за больными; мало того, с некоторыми из медиков на себе делал опыты прилипчивости холеры. Опыт показал, что она не прилипчива. После этого стали смелее относиться к болезни и явилось больше желающих помогать в общественном бедствии.

— Так вот каков твой Вадим, — заметила я, — и не упомянул даже о холере.

— А будь ты на его месте, — сказал Егор Иванович Саше, — не утерпел бы, не только рассказал бы всю подноготную, передразнил бы и медиков, и ординаторов, и хожалок, не спустил бы и больным.