Из дальних лет. Воспоминания. Том первый

Карета наша въезжает на довольно просторный двор, местами поросший мелкой травкой… вот и низенькое крылечко… и я опять легко всхожу на него, одетая в серенькое платье с закрытым воротом, в пастушеской соломенной шляпке с белыми лентами. Отворяется дверь, предо мною небольшая зала с светло-палевыми обоями, несколько плетеных стульев, два ломберные стола и фортепьяно. В дверях гостиной встречает нас матушка[116]. Как стан ее преждевременно согнут заботами и вынесенными страданиями! На бледном, истощенном лице ее прорезались легкие морщины, а в спокойных, умных глазах светится юность души, сила воли и столько пролитых слез! Как трогательна она в своем простом черном капоте и белом чепчике! Я с благоговением останавливаю на ней взор свой.

В гостиной с итальянским окном и небогатой меблировкой подошли ко мне две молодые девушки, сестры Вадима. В грустном, ласковом взоре старшей видна безропотная покорность судьбе и самоотверженная преданность семейству. В карих глазах и улыбке второй играет жизнь. Вскоре вошел Вадим, а за ним миловидная блондинка с пепельными кудрями до плеч.

— Это моя третья дочь, — сказала матушка, рекомендуя нам блондинку, — у меня есть еще дочь в институте да малютка, привезенная из Сибири с кормилицей. Она взята на воспитание Катериной Александровной Офросимовой[117].

Говоря это, матушка вздохнула, в глазах ее мелькнула печаль и навернулись слезы.

Прощаясь, нас пригласили на следующий день вечером.

На другой день, после обеда, мы отправились к Пассекам. Нас приняли уже по-приятельски, запросто, в диванной, где все домашние проводили большую часть времени. Там обыкновенно пили чай, туда вносили раздвижной стол, на котором обедали. Ночью на турецком диване, занимавшем всю внутреннюю стену, спали две меньшие дочери, старшая спала у матушки в небольшой спальне с одним окном, выходившим во двор.

Вадим занимал комнату в мезонине с полукруглым окном. Кроватью ему служил диван, полуразрушенный натиском товарищей. Два-три соломенные стула сомнительной крепости редко были в употреблении. Товарищи предпочитали помещаться на столе, на окне, валяться без сюртуков по дивану или на полу, на сброшенных с дивана подушках, между книг, бумаг, золы из трубок. Противоположную комнату занимал товарищ Вадима, студент Миллер.

В диванной, кроме матушки, Вадима, его сестер и двух меньших братьев-гимназистов, мы нашли: Миллера, студента медицинского факультета Экка (сына И. И. Экка, бывшего учителя музыки Егора Ивановича Герцена) и высокого молодого человека, брюнета в очках, кончившего курс в медико-хирургической академии. Он был у Пассеков как-то по-домашнему: широко шагал по комнате, говорил громко и обращался со всеми своеобразно хорошо. Вслед за нами, как бы крадучись, вошел Ник с шестнадцатилетним студентом Сатиным, напоминавшим своей идеальной красотой Байрона: он и прихрамывал, как Байрон, и краснел, как девушка.

Матушка, разговаривая с матерью Саши по-немецки и по-русски, сообща с нею хлопотала за чайным столом и угощала молодой кружок, среди которого шел оживленный разговор.

Разговор был прерван приходом молодого человека, белокурого, несколько бледного, с кротким взором, как бы сосредоточенным внутри самого себя.

— Что это, Алексей Николаевич, вас совсем не видно, где вы пропадаете? — сказала матушка.

— Все на своей квартире, Катерина Ивановна, с математикой, — отвечал он, едва улыбаясь, тихим голосом, с малороссийским акцентом.

Матушка представила его нам, говоря:

— Алексей Николаевич Савич.

Алексей Николаевич Савич, по факультету товарищ Леонида и Диомида, был сверстник и любимый товарищ Вадима. В настоящее время академик и известный наш астроном, занимающий почетное имя в мире наук.

Со дня нашего знакомства с Алексеем Николаевичем, мы в продолжение года бывали очень часто вместе. В этот год он кончил курс в университете, защитил диссертацию на магистра, потом поступил на службу в Петербургский университет профессором астрономии. Ко мне Алексей Николаевич так дружески расположился, что когда мы опять увидались с ним через тридцать пять лет, измененные годами, испытанные несчастиями, то сквозь длинный ряд годов узнали друг в друге знакомые черты, знакомую душу и радостно обнялись после долгой разлуки.

— Здравствуй, Вадим! — сказал Алексей Николаевич, подавая ему руку, и, кланяясь всем, прибавил — Что это вы все в сборе сегодня?

— А вот реши задачу, — обратись к нему, начал Саша, — можно ли жить вместе с такой женщиной, которая ниже вас стоит по умственному развитию?

— Это, братец, смотря… Впрочем, нет, неравенство, то есть неравенство в развитии действительно должно быть не хорошо.

— Конечно, ведь это все равно, что люди из разных исторических эпох, — заметил Саша.

— Руссо прожил всю жизнь с Терезой и не жаловался^{9},— сказал кто-то.

— Хорошую же и жизнь она создала великому человеку, — заметил тихо Ник.

— Я нахожу это тем не хорошо, что низшая натура в беспрерывном соприкосновении с высшей подавляет высшую, — сказал Вадим, — низшая не так чувствительна к диссонансу.