Из дальних лет. Воспоминания. Том первый

Между тем множество живых вопросов пробуждали все более и более мысль в молодом поколении. Мысль, требуя исхода, заставляла молодых людей собираться группами. Группы, по сродству стремлений, распадались на кружки около своих центров. Таким образом, составился кружок, по преимуществу с нравообразовательными целями, к которому принадлежали: Вадим, Александр, Ник, Сатин, Носков, Сазонов, Лахтин (молодой человек из купечества, женатый), Кетчер, Савич и другие. Они встретили в университете уже готовым кружок Сунгуровский, с направлением не столько научным, сколько политическим^{3}. Рядом с первым составился кружок около Станкевича, юноши, выразившего собой все, что содержалось идеально-прекрасного в той эпохе. Там изучались философские системы. Кружки эти были юны, страстны и потому исключительны. Они холодно уважали друг друга, но сближаться не могли.

Впоследствии некоторые из личностей этих двух кружков заняли блестящие места в науке и литературе того времени. В их произведениях слышалась свежая освободительная струя, возбуждение к критике, вражда к застою и общественной несправедливости, что делало их прекрасным воспитательным средством для умов, в которых была потребность живого знания[141]^{4}.

Направление, начавшее развиваться в тридцатых годах, называли тогда западным; в настоящее время его называют «направлением сороковых годов», так как в сороковых годах оно достигло своей зрелости.

Противоположности воззрения школ славянофильской и западной в 1832 году еще не было. Господствующим чувством было общее враждебное отношение к миру лжи и лицемерия. Хотели порешить с ним, но чем, как? этот вопрос считали второстепенным. Каждый мог ответить на него по своему личному вкусу. Главная задача была составить оппозицию. Но, несмотря на преобразовательные стремления, на Фурье и Сен-Симона, на карцеры и педелей, вместе с учеными и дружескими спорами шли шумные, веселые пиры. Пировали недолго. Вскоре ясная жизнь молодых людей, свыкшихся с идеальным миром своих идей, была неожиданно встревожена.

Уже не раз случалось, что из числа занимавшихся студентов, с свободным образом мыслей, иные внезапно исключались из университета. Об этом несколько времени шли толки втихомолку и замолкали. Вдруг однажды было удалено несколько студентов кружка Супгурова. В числе удаленных находились: Кольрейф, сын немецкого пастора, замечательный музыкант, Антонович, Костенецкий, Оболенский и Сунгуров, молодой семейный помещик.

Я помню, что Вадим, Александр и их товарищи были поражены таким событием, но, несмотря на это, не только что не перестали сходиться, по обыкновению, напротив, теснее сблизились друг с другом, — пополняли чтением то, что слышалось с кафедр; высказывали свои воззрения на науку и жизнь, результаты, к которым приходили, новые открываемые горизонты, которых считали необходимым достигнуть, и из всего этого выводили нравственные обязанности, исполнение которых должно было, по их мнению, привести общество к жизни действительно человеческой.

Теперь, когда это время отстоит от меня далеко, оно особенно ярко представляется мне; но тогда, когда оно проходило подле меня, цеплялось за меня, я относилась ко всему этому безотчетно, как бы к не выходившему из обыкновенного порядка жизни, тем более в 1832 году. В это время я была помолвленная невеста и до того отдана своим чувствам и новости положения, что внутренним состоянием своим была почти вне наружной обстановки.

Лучшая часть души моей была обращена к небу иному.

Слыша, что того-то удалили, того арестовали, я на мгновенье содрогалась от испуга, вроде того как человек, находящийся под чистым небом, услышав удар грома, вдруг содрогается, да и перестает думать о нем, видя над собой ясную лазурь.

Надо мной светило тогда ясное небо любви.

Очарованная его красотою, я не замечала занимавшейся на горизонте черной точки, которой предназначено было развернуться грозной тучею; по-видимому, не замечали ее и окружавшие меня. Они беспечно отдавались настоящему.

Продолжительная отлучка Вадима из Москвы перед женитьбой, частые, продолжительные поездки наши после женитьбы, новые интересы вне товарищеского кружка спасли его от ударов, которыми разразилась развернувшаяся черная точка; но несмотря ни на что, рикошетом они попали и в нас.

Дела семейства задержали Вадима в Харькове и в селе Спасском около полугода. Он изредка писал товарищам. Для частой же переписки с ними не имел достаточно свободного времени, занятый множеством дел по разделу имения и по хозяйству. Кроме того, граф Александр Никитич Панин[142] предложил ему занять в Харьковском университете кафедру истории, и он, готовясь к ней, все свободное время употреблял на чтение исторических и философских книг да на переписку с родными и со мной. Через переписку мы больше узнали друг друга и больше сблизились.