Из дальних лет. Воспоминания. Том первый

В начале августа Иван Алексеевич собрался ехать в деревню. Матушка просила Луизу Ивановну оставить меня, на время их поездки в Васильевское, у нее. Саша упрашивал ехать с ними, представлял, как полезно мне будет провести несколько времени на чистом воздухе. Я склонялась на желание Саши, но матушка сказала решительно, что меня не отпустит, и я осталась у них.

Александр страшно скучал в деревне и писал мне:

«Я считаю дни до отъезда в Москву; такой скуки в Васильевском я еще никогда не чувствовал»^{5}.

Они возвратились в Москву в двадцатых числах сентября, и после этого раза Иван Алексеевич в Васильевское больше не ездил.

Кроме приехавшего в Москву брата моего Алексея, добродушного, веселого, беззаботного гусара, чуждого интересов, которые уже веяли в воздухе, нас часто посещали в это время те из товарищей Вадима, которые оставались на лето в Москве. Все они сблизились с Диомидом; но ближе всех он сошелся со мною и с Александром, день ото дня становился с нами откровеннее, и разговоры наши делались серьезнее.

Время это было светло и полно теплых, юных верований и упований. Но, несмотря ни на какие стремления и рассуждения, все мы были еще до того молоды душой, что, если во время самого жаркого разговора случалось разносчику ягод прокричать под окном «владимирская вишня!» или «крыжовник хороший!» — мы бросались к окну, все ягоды с лотка переходили к нам на стол, и предметы разговора становились веселее.

Часто утрами, а иногда и перед вечером, я ходила с сестрами и Диомидом на Пресненские пруды. В одну из этих прогулок мне привелось быть свидетельницей вспыльчивости Диомида. Только что мы отошли несколько от дома, как за нами оказался молодой человек, прилично одетый. Он то равнялся с нами, то опережал и обертывался на нас. Диомид менялся в лице. Вдруг молодой человек, поравнявшись с нами, наклонился и заглянул нам под шляпки. Мгновенно раздалась пощечина, и Диомид, давши пощечину молодому человеку, держа его за ворот, втолкнул в будку, против которой это произошло, захлопнул за ним дверь и приказал будочнику стеречь его. Пораженный видом Диомида, будочник запер дверь и вытянулся перед ней с алебардой. Прекрасные глаза Диомида были темны и грозны. Мы поспешили увести его домой.

«…Я рад, моя Таня, что ты сблизилась с Диомидом, — писал ко мне Вадим из Харькова, — Диомид любит тебя, и я счастлив этим. Твоя душа должна быть в дружбе со всем прекрасным. Люби его, мой ангел.

Мне предлагают быть корреспондентом Харьковской библиотеки и получил письмо от графа Александра Никитича Панина; он пишет, что представил меня к занятию кафедры истории в здешнем университете и уже писал министру.

Альфиери прост, но труден в простоте своей. Я хотел перевести его, чтобы показать, как он представляет ужасы властительства римских децемвиров. Перевел действие, но получил твое письмо, подумал — и сжег…

Вадим».

В августе едва не расстроился мой брак с Вадимом. Однажды вечером Диомид позвал меня к себе в комнату, наверх. Там, после небольшого предисловия, сказал, что он был сильно против женитьбы на мне Вадима и, чтобы отвлечь его, напоминал о девушке, которая ему нравилась прежде, нежели он узнал меня. Эта девушка была дочь помещика Р-ля, у которого Вадим, будучи студентом, жил одно лето на кондиции.

«Когда же я узнал тебя, — говорил Диомид, — но ты сама видишь… объяснять нечего… в доказательство, как я не разделяю тебя в моем сердце от Вадима, покажу тебе его письмо, которым он отвечал на мое предостережение».

Сказавши это, Диомид подал мне письмо и не спускал с меня глаз, пока я читала. Вадим писал:

«Друг мой Диомид! Ты желаешь мне счастья, верю и знаю. Ты хочешь видеть ее — перевершившую мои желания, намерения, мечты; хочешь сам проверить, могу ли я быть с нею счастлив, могу ли действительно любить ее, истинное ли чувство решило мой выбор? Взгляни на нее, поговори с нею, — и ты поймешь мою любовь. Ты напоминаешь мне об Анастасии, — зачем! Она влияла больше на мое воображение, нежели на сердце, и действовала по интересности события, играла роль по любопытству пьесы; но где же влечение сердца! Иначе она не осталась бы недеятельною. Чем не пожертвует человек, когда любит? А по ней даже и не заметили нашей привязанности. Любил я один. Один я видел только ее. Сверх всего, мы лишены важного преимущества: у нас права личные, они все это знали.