Из дальних лет. Воспоминания. Том третий

НАТАЛЬЯ АЛЕКСАНДРОВНА ГЕРЦЕН — НАТАЛЬЕ АЛЕКСЕЬВНЕ ТУЧКОВОЙ{15}

«21 декабря 1848 г. Париж.

Consuela di mi aima, мое милое дитя, мой друг Natalie, я это говорю так от души и со всею силою, со всею полнотою, со всею страстью, да, я люблю тебя ужасно! Твои письма делают для меня яснее мою любовь к тебе; я ими счастлива, счастлива, если б ты и не так меня любила. В Италии было мое возрождение. Как хорошо было это время, как бы я хотела снова пережить его. Хотела бы солнца, жары, чтоб кругом были горы, и даль, и море было бы… и я обняла бы тебя крепко, и унеслась бы с тобою далеко, и носилась бы долго-долго, а потом возвратилась бы домой, — и дома мне хорошо бы было. Я в бреду, Natalie, и пишу тебе мой бред; ты сидела бы возле моей постели, если б была здесь со мною. Я утомлена физически и морально.

Тэта была больна; в болезни ее была минута опасная; ты понимаешь, что для меня должна была быть эта минута. Теперь она выздоровела, только еще капризничает, Саша занемог, у них интересы так разны, от этого ужасно трудно мне одной удовлетворить их обоих вместе, и при всем желании сделать это, при всей любви, твердости, я не всегда достигаю, что меня утомляет страшным образом. Помощи искренней из любви нет, а она-то только и могла бы дать отдых; помощь из долга утомляет еще более. Мне надоели китайские тени; я не знаю, зачем и кого я вижу; знаю только, что слишком много вижу людей, все хорошие люди, и иногда, мне кажется, я была бы с ними с удовольствием, а слишком часто — жизнь похожа на капель весною: кап, кап, кап, кап, Наташа, — и весь день эта забота, я не могу сосредоточиться ни на одну минуту, рассеяна так, что мне иногда становится страшно больно. Приходит вечер, дети укладываются; ну, кажется, отдохну, — нет, пошли бродить хорошие люди, и от этого пуще тяжело, что хорошие люди. Но чувствую, будто дым кругом бродит, глаза ест, дышать тяжело, а уйдут — ничего не остается. Настает завтра — все то же… Никому другому я бы этого не сказала, — примут за жалобу, подумают „недовольна жизнью“… Ты понимаешь, что это минутное негодование, усталь; струя свежего воздуха — и я воскресаю и переживаю целую вечность в одно мгновение, и все кажется так ничтожно перед тем, чем я живу. Все республики, революции, все в этом роде — мне кажется чулочным вязаньем; то же действие производят на меня, ну, Кавеньяк, Наполеон, там еще не знаю кто — это спицы, на которых нанизаны маленькие, маломалейшие петли, и вяжутся, и вяжутся… нитки тонкие, гнилые, там порвется, здесь порвется, все ахают, кричат, бросаются поднимать, а петли рвутся и распускаются больше; узел на узле — да какой грязный чулок-то! Как скучно смотреть на все это и как скучно слушать. Журналов в руки не беру, разве только „Эпоха“, и чтоб посмотреть, нет ли Spini на конце, — это, мне кажется, самое умное и интересное^{16}. Много я наговорила тебе о себе, давно ни с кем так не говорилось, да и долго не будет говориться; я не считаю себя лучше других, верь мне, а все меня не так понимают, да и дела никому нет понять так, ну, а ты — ну, а ты сама знаешь, что ты. Я немного хочу, несколько часов в день себе, себе, то есть чтоб я могла другому их отдать, как я хочу, — остальное время я готова слушать, пожалуй. Перечитаю твое письмо. Зачем ты говоришь, что не все можно писать, — все, все, все непременно!

И зачем ты там, а не здесь — иногда так надобно видеть тебя. Мы бы жили просто, без особенной нежности, без жертв. Твоя Natalie».