Из дальних лет. Воспоминания. Том третий

Было часа три или четыре пополудни, когда кучер позвонил в № 21. Повар, привезенный Герценом из Италии, Franèois, отворил приезжим, сказав на ломаном французском языке, что: «Monsieur pas à la maison»[83]. Но, к его удивлению, приезжие все-таки вышли из экипажа и велели снять чемоданы, — затем отпустили кучера. Входя в дом, Огарев спросил своим тихим голосом: «Et quand est-ce qu'il reviendra à la maison?» — «Et les enfants où sont-ils?»[84] — сказала Натали. Franèois стоял перед ними, широко раскрыв рот, не находя ответа на их торопливые расспросы. Герцен в то время боялся бесцеремонности и даже назойливости некоторых русских (тогда он уже расстался навсегда с Энгельсоном и его женой, бывшими недавно его горячими поклонниками^{61}). Герцен притаился на лестнице и ждал, чем кончится разговор с Franèois, и кто это может быть. Но едва он услышал голос Огарева, как быстро сбежал с лестницы и бросился в его объятия. Он громко позвал детей. Две девочки, блондинка одиннадцати лет, брюнетка — пяти, тотчас вошли с Мальвидой von Meysenbug, их гувернанткой. Антипатичная наружность Мальвиды не понравилась Наталье Алексеевне, несмотря на ее предупредительность; ее бесцветные глаза, большой рот предвещали что-то зловещее. Она говорила больше по-французски, не щадя языка, враждебного ее стране.

Спустя немного времени пришел с урока семнадцатилетний сын Герцена Александр. Это был юноша высокий, худой, еще не вполне сложившийся. Он очень обрадовался Огареву и впоследствии с большим доверием относился к Наталье Алексеевне. Хорошему отношению детей Герцена к Огаревой много мешала Мальвида; но когда в семье Герцена встречалась необходимость в преданности, то обращались к Наталье Алексеевне, что отчасти видно из прилагаемой здесь переписки Александра Ивановича Герцена с Огаревым^{62}.

В 1857 году, спустя год по приезде Огаревых в Лондон, по инициативе Николая Платоновича Огарева А. И, Герцен стал вместе с ним издавать русскую газету под названием «Колокол». Передовые статьи и смесь писал Герцен; статьи Герцена обратили на себя всеобщее внимание меткостью, сжатостью, иногда беспощадностью и оригинальным слогом, который доходил временами до необыкновенной высоты. Герцен увлекал людей даже противоположного с ним воззрения. Огарев печатал свои стихи и статьи о внутреннем устройстве России. Стихи Огарева были очень хороши, но талант его угас вдали от родины; статьи же его были писаны большей частию тяжелым слогом, но те, которые интересовались вопросами, а не формой, были в восторге от них^{63}.

Вскоре после появления «Колокола» Иван Сергеевич Тургенев восстал против его издания; он уверял, что «Колокол» не может и не будет иметь успеха в России^{64}. Конечно, его не послушали, и «Колокол» продолжал звонить.

Не прошло и года, как со всех концов России стали присылать всевозможные статьи, следственные дела и пр. Кроме собственных статей, из России постоянно высылалась такая бездна материала для «Колокола», что те статьи, которые не соответствовали направлению «Колокола», стали печататься как «прибавления» отдельными брошюрками под заглавием «Голоса из России»^{65}.

Когда явился в Лондон Бакунин^{66}, то и его статьи печатались довольно часто в брошюрках.

В этот период времени много наших соотечественников перебывало у Герцена, от придворных и до самых простых. Все приезжали нарочно, ради Герцена и Огарева.

Англия лежит в стороне для праздных туристов.

В эти посещения входило и любопытство, и желание похвалиться свиданием с Герценом, и новизна смелого шага двух лиц, которые ничего не желают, ничего не ищут, кроме блага своей страны.

Русские путешественники были в восторге от Герцена, они не могли надивиться, что такой гениальный человек так радушно принимал их, показывал им Лондон, угощал устрицами в лондонских тавернах и оживлял своим добродушным юмором, без малейшей аффектации, просто, весело, умно. Все это поражало посетителей и привлекало к нему. Некоторые относились сердечно и к Огареву, но обаянья Герцена никто не избежал.

Вскоре после освобождения крестьян, в 1861 году, в Варшаве были какие-то демонстрации, а на улицах стреляли[85]. Эта печальная история мгновенно сообщена была в Лондон и изменила тон праздника, который Герцен давал по случаю освобождения крестьян.

В назначенный день у Герцена был торжественный русский обед^{67}. На обеде этом, кроме множества посетителей, был и граф Уваров[86].

По случаю события в Польше Герцен написал горячую статью с эпиграфом: «Ты победил, галилеянин»^{68}, и изменил тост, за освобождение, который собирался предложить за обедом, на тост за счастие России и ее успехи во всем. Дом был снаружи ярко освещен и украшен красными флагами с надписями по-английски о совершившемся событии. Вечером был раут: на раут приглашались в «Колоколе» все сочувствующие этому празднику как русские, так и иностранцы; незнакомых было множество.